Потом в гостиной Руб все не мог перестать об этом говорить. Он уже и сам смеялся, и мы все обсуждали, когда могут быть похороны. Ведь ясно, что если кремация, то и похороны.

На следующий день мы узнали, что в субботу в четыре часа состоится небольшая церемония. А сожгут собачку в пятницу.

Разумеется, нас как гуляльщиков Пушка пригласили. Но этим не ограничилось. Кит решил развеять прах Пушка на заднем дворе, где тот царствовал при жизни. Кит спросил, не хотим ли мы вытряхнуть его.

– Ну, просто, – пояснил он, – вы ведь проводили с ним больше всех времени.

– Правда? – спросил я.

– Ну, честно говоря. – Кит потоптался секунду-другую. – Жена не в восторге от этой идеи, но я настоял. Я сказал: «Нет, ребята это заслужили, и так будет, Норма!» – И добавил со смешком: – Она вас называет «Два соседских гаденыша».

«Сучка старая», – подумал я.

– Сучка старая, – сказал Руб, но, к счастью, Кит не услышал.

Должен признать, вечер среды получился без Пушка пустоват. И Октавия не пришла, так что я валялся в комнате с книжкой. Можно было, наверное, позырить телик, но меня от него тошнило. Читать труднее, потому что нужно сосредоточиваться, а не просто тупо пялиться. Книга, которую я читал, была отличная: про мужика, который прыгнул ночью в шторм с тонущего корабля, а корабль-то не утонул. Мужику стало так стыдно, что он потом всю жизнь убегал от той памяти и искал опасности, чтобы проверить себя и наконец доказать, что все-таки не трус. У меня было предчувствие, что там все кончится трагедией, и еще я думал, что это, наверное, хуже всего: жить в постоянном стыде и муках совести.

Я решил, что не допущу такого оборота в своей жизни. Было дело, я себя считал подпёском, а то и ничтожеством, но нынешней зимой это стало сходить на нет. В этом году я научился держать удар, а не просто говорил это или внушал себе.

Нет, теперь я верил.

В субботу я рассказал это все Октавии, а она в ответ обняла и поцеловала меня.

– И я верю, – сказала она.

Мы с отцом пошабашили к двум часам, так что успели домой к церемонии похорон, и в четыре в составе Руба, Сары, Октавии и меня мы отправились к соседям. Все через забор.

Кит вынес пепел Пушка в деревянном ящичке, светило солнце, вился ветерок, и жена Кита щерилась на нас с Рубом.

«Сучка старая», – снова подумал я, и – вы угадали – Руб буркнул это вслух – шепотом, чтобы услышал только я. От этого мы разлыбились, и я почти сказал: «Что ж, Руб, забудем ссоры – в память о Пушке», – но раздумал. Пожалуй, Китова жена в тот момент была не слишком благожелательно настроена к любым комментариям.

Кит держал ящик.

Он произнес дежурную речь, каким чудом был Пушок. Каким верным. Каким красавцем.

– И каким уродцем, – опять шепнул мне Руб, и тут мне пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться. Короткий смешок все-таки у меня вырвался, и жена Кита не очень-то обрадовалась.

«Чертов Руб», – подумал я.

Впрочем, штука в том, что так все и должно было идти. Какой смысл изображать, до чего сильно мы любили шпица Пушка, и все такое прочее. Это лишь показало бы, как мы его презирали. Любовь к этому псу мы выражали так:

1. Глумились над ним;

2. Дразнили его;

3. Обзывали;

4. Обсуждали, не кинуть ли его через ограду;

5. Скармливали мясо, которое ему было почти невозможно прожевать;

6. Шпыняли, чтобы лаял;

7. При посторонних притворялись, будто не знаем его;

8. Насмешничали на его похоронах.

9. Сравнивали его с крысой, хорьком и вообще любыми грызунами;

10. Понимали, но не показывали, что переживаем за него.

А похороны не задались: Кит болтал и болтал, а его жена настойчиво пыталась заплакать. Наконец, когда все уже подыхали от скуки и были готовы запеть гимн, Кит задал опасный вопрос. Задним числом, я не сомневаюсь, он пожалел, что ему пришло в голову такое спросить.

Он спросил:

– Кто-нибудь еще хочет сказать?

Молчание.

Глухое молчание.

И тут Руб.

Кейт уже хотел передать мне ящичек, заключавший в себе последние шлаки от Пушка-шпица, когда Руб вылез:

– Вообще-то, да. Я хочу сказать.

«Руб, нет! – отчаянно взмолился я про себя. – Пожалуйста. Не надо».

Но он уже погнал.

Кит вручил мне ящик, а Руб тем временем двигал речь. Громким чистым голосом он объявил:

– Пушок, мы всегда будем помнить тебя. – Он стоял, высоко вскинув голову. Гордо. – Ты был, вне всякого сомнения, самым карикатурным животным на свете. Но мы тебя любили.

Руб поглядел на меня и улыбнулся.

Но улыбался он недолго.

Совсем недолго, ведь не успели мы хоть что-то сообразить, жена Кита слетела с катушек. Она рванула к нам, как наскипидаренная. Вмиг напрыгнула на меня и стала вырывать несчастный ящик!

– Дай сюда, гаденыш, – шипела она.

– Что я-то сделал? – обреченно отбивался я, и вот уже вовсю кипела потасовка, в центре которой оказался Пушок. Теперь ящик тянул к себе и Руб: мы с Пушком торчали посередке, а Норма с Рубом тащили нас в разные стороны. Сара, влюбленная в те дни в свой моментальный фотоаппарат, нащелкала классных репортажных кадров.