Понимал ли хоть это генерал Фриснер? Конечно, понимал. Да, управление всей группой армий висело на волоске, а ее командующий, получив официальное разрешение на отход лишь двадцать второго августа, вроде бы махнул рукой… Между прочим, будто по иронии судьбы он как раз в это время занялся выяснением отношений с маршалом Антонеску, которому уже не подчинялась ни одна румынская дивизия, к тому же и сама Румыния готовилась покинуть гитлеровскую коалицию.

В штабе Фриснера еще склонялись по старой привычке замысловатые названия бессарабских населенных пунктов, еще были в ходу топографические карты, напоминавшие о недавней обороне, еще вычерчивались по инерции разграничительные линии между отступающими армиями и корпусами, но за всем этим угадывались теперь целые европейские государства, разделенные прихотливо вьющимися границами.

Нет, никогда не думал Фриснер, что от возможного удара русских на Днестре, каким бы мощным удар ни был, в тот же миг зазмеятся катастрофические трещины на Балканах — от Черного до Адриатического моря. Ужас преследовал его с тех пор, как он впервые открыл для себя, что проигрывает не просто еще одно сражение, а всю группу государств Дунайского бассейна.

Полк Мехтиева выступил строго в назначенный час. Собственно, это уже был не полк, а нечто большее: за ним тянулся длинный пыльный хвост из восьми пушечных и минометных дивизионов. Мехтиев никогда не командовал таким своеобразным соединением, но делал вид, что ничего особенного не происходит. (Благо, что вместе с ним отправлялся в эту вечернюю неизвестность и командир дивизионного артполка гвардии подполковник Невский, уравновешенный, неторопливый человек с развитым чувством юмора.)

Как только колонна машин начала втягиваться в смешанный лес, которым густо поросли довольно крутые склоны балки, Мехтиев приказал автоматчикам, ехавшим на головных грузовиках, открыть огонь по этому, казалось, тихому и безлюдному леску. И правильно сделал. Вскоре показалась уютная поляна, а на ней брошенные автомобили, дымящиеся кухни.

— Не дождались нас, отпировали, — сказал, улыбаясь, Невский.

— Пожалуй, совсем немного не успели мы к «зеленому банкету», — в тон заметил Бахыш.

Так или иначе, а без малого полчаса потеряли в лесу, где солдаты по-хозяйски запасались трофейными консервами, галетами и другими необходимыми на войне вещами. Мехтиев не торопил, ожидая возвращения конной разведки, высланной вперед…

Когда достигли наконец гребня увала, что залегал между Котовским и Сарата-Галбеной, впереди открылась волнообразная степь. Легкие сиреневые тени окрасили балки в мягкие, размытые акварельные тона. На юго-западе извивалась вдоль ручья белостенная деревенька, над которой точно бы висела в воздухе колоколенка невидимой церкви и мирно курились слабые дымки, не соединяясь друг с другом. А по всему обратному склону возвышенности были разбросаны мелкие стожки сена.

Никто не обратил внимания, как старшина Нежинский, адъютант командира полка, словно заранее облюбовав один из ближних стожков, уверенно подошел к нему и негромко приказал: «Хенде хох!» И тотчас из своего убежища вылез немецкий майор. Нежинский подвел его к Мехтиеву.

Мало кто удивился тому, как он, походя осматривая стожки, вдруг остановил взгляд на этом, показавшемся ему с виду потревоженным. Старшину Нежинского многие считали разведчиком милостью божьей, которому неизменно светила на фронте счастливая звезда. В его храбрости и находчивости было что-то не приобретенное на войне, а словно бы врожденное, естественное.

Из краткого, на ходу, беглого допроса выяснилось, что взятый в плен майор умышленно отстал от своих, чтобы спасти себе жизнь, и что командование группой армий «Южная Украина» отдало приказ по войскам — выходить из окружения кто как может.

— Переведи, — сказал Мехтиев, обращаясь к Нежинскому, — что он неплохо выполнил последний приказ командования.

Нежинский перевел. Немец с надеждой глянул на советского майора, понял, что эта фраза означает одобрение его поступка, и утвердительно замотал головой.

Мехтиев остановил полк немного севернее села, распорядился выслать пешую разведку в Сарата-Галбену, а конных разведчиков в соседнее село Каракуй.

Тем временем командиры батальонов и приданных артчастей уже собирались около штабных легковиков, ожидая приказаний.

— Говорят, утро вечера мудренее, — сказал Мехтиев. — Но главное никак нельзя откладывать до утра. Старший лейтенант Крюков!..

— Я, товарищ майор, — вперед выступил невысокий, невзрачный на вид офицер.

Мехтиев мало знал его: старший лейтенант Крюков принял батальон всего два дня назад, заменив погибшего в бою Шмелькина. Случилось это в селе Хаджимус во время архитяжелого прорыва немецкой обороны. Бахыш, к сожалению, не выбрал хотя бы нескольких минут, чтобы поговорить по душам с новичком комбатом, считая, впрочем, что каждый из прокаленных в атаках лейтенантов должен быть в любой момент готовым заменить своего командира батальона. Да Крюков уже успел доказать это: его роты первыми ворвались на окраину Ганчешты (села Котовского).

Мехтиев раскрыл целлулоидную створку желтого глянцевитого планшета, где лежала аккуратно свернутая гармошкой карта-полусотка.

— Вот Сарата-Галбена, а вот, видите, рядом высота с отметкой двести девять и девять?

— Вижу, товарищ майор.

— Итак, ваш батальон должен сегодня, к исходу суток, прочно оседлать эту высоту и удерживать ее до конца.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— Дополнительные распоряжения получите завтра, в семь ноль-ноль…

Старший лейтенант вытянулся по-курсантски, звонко щелкнул каблуками кирзовых сапог и тут же исчез в ранних сумерках, которые сгущались на глазах, — так что нечего было сегодня и думать о подробной рекогносцировке местности.