Накануне Нового года директива Ставки Верховного Главнокомандования была выполнена полностью: 46-я армия стала лицом на восток, образовав внутренний фронт окружения Будапешта, а 4-я гвардейская армия, на ходу развернувшись на запад, образовала внешний фронт. Расстояние между ними достигало шестидесяти километров.

— Вот так, — с удовольствием потирая руки, сказал командующий, когда начальник штаба доложил ему, что войска приступили к земляным работам.

Он тут же вызвал к себе начальника разведки генерала Рогова и распорядился установить тщательное наблюдение за противником.

— Хорошо бы сейчас взять контрольных пленных на внешнем кольце окружения.

Начальник разведки и сам отлично понимал, как это важно. Во время глубокого наступления даже на тысячные толпы пленных фрицев никто внимания не обращает, а в обороне каждый пленный — редкая находка. Оборона — горячая пора для разведчиков.

Отпустив Рогова, маршал долго вглядывался в новую линию фронта. Она брала начало в Эстергоме, извивалась по правому берегу Дуная вверх по течению; близ города Комаром резко, под прямым углом, отворачивала к югу, в сторону Балатона; огибала озеро с востока; снова круто уходила на юг, где упиралась в левый берег Дравы, и, в точности повторяя все извивы этого дунайского притока, замыкалась на том же Дунае, за которым, в случае чего, как и за Волгой под Сталинградом, для нас земли уже не было. «Надо поглубже зарываться здесь», — решил командующий. В те последние дни сорок четвертого он, разумеется, и предположить не мог, что вскоре в районе Будапешта развернутся многодневные тяжелые бои, равные если не по масштабу, то по напряжению сталинградским; но эта нечаянная параллель возникала у него все чаще, ввиду некоторой схожести оперативной обстановки. А в действительности ничего общего между Сталинградом и Будапештом, конечно, не было: их разделяли целых два года победоносного наступления по всему фронту.

Утром адъютант доложил Толбухину, что по пути из Югославии на КП заехал комкор-68 генерал Шкодунович.

— Давай его ко мне на расправу! — сказал командующий. Он был настроен бодро: еще бы, сегодня за всю неделю непрерывных боев отоспался вдоволь.

Генерал Шкодунович, одетый очень скромно, по-солдатски, — туго затянутая грубым ремнем простая гимнастерка, яловые рабочие сапоги, неброские, шитые зеленым шелком полевые погоны, — вошел в комнату маршала и остановился у порога в привычном положении «смирно».

— Как помолодел! — дружески встретил его Толбухин, оглядывая с головы до ног. — А затянулся-то, как лейтенант-выпускник. Вот уж я так не могу… Садитесь, рассказывайте, не томите душу!

Комкор, стараясь экономить время, начал было в темпе донесения, но Толбухин остановил его:

— А нельзя ли поподробнее, Николай Николаевич.

И тогда он, сменив штабной стиль на обиходный, рассказал о последних боях в Югославии не спеша, со всеми подробностями. В конце даже поделился своими впечатлениями о Первой болгарской армии, которой его корпус сдал боевой участок.

— На болгарские дивизии я надеюсь как на собственные, — сказал Толбухин. — Им только бы добавить тяжелого оружия. Болгары не подведут. Я уже не говорю о югославских дивизиях, югославы имеют серьезный опыт борьбы с немцами. Как они там дрались?

— Великолепно. Героизм поистине массовый.

— Приятно иметь таких партнеров на войне.

— Недаром Третий Украинский называют интернациональным фронтом.

— Кто называет? — оживился Толбухин.

— Слышал от солдат.

— Солдаты скажут! Помню, на Днестре наш фронт окрестили в и н о г р а д н ы м. Это дошло, кажется, до Ставки. Недаром генерал Антонов не раз величал меня командующим В и н о г р а д н ы м ф р о н т о м, считая, видимо, что у нас, на юге, сущий рай, а не война. Так где сейчас ваш корпус?

— На марше, в районе Секешфехервара.

Толбухин встал, подошел к оперативной карте.

— Я тут уже подыскал для вас работенку по знакомству! Видите, вот этот выступ, окаймляющий горы Вертэшхедьшэг? Так вот, на этом выступе вам придется сменить донских казаков. Поступите в распоряжение нового х о з я и н а — командарма четвертой гвардейской.

— Вместе с гвардией мне воевать не приходилось.

— Все мы одной закваски. И сочтемся славою, как говорил поэт. Надеюсь, что корпус не дрогнет, если что.

— Нет, не дрогнет, товарищ маршал.

— Вот так.

— Разрешите идти?

— Да, чуть не забыл: а капитана Лебедева, вы, конечно, оставили в Югославии? Я, помню, включил его в список офицеров-инструкторов.

— Оставили… навсегда.

— Как, неужели погиб?

— Всего за сутки до нашего ухода он был смертельно ранен в грудь. Похоронили в Илоке, на крепостном валу.

— Жалко… — большие добрые глаза Толбухина посуровели. Он отошел от карты, сел за рабочий стол. — Очень, очень жаль. Земляк мой, волжанин. Кто-нибудь сообщил этой девушке?

— Я поручил заместителю Бойченко, полковнику Строеву, написать ей обо всем случившемся.

— Постойте, постойте. Полковник Строев? Как его имя-отчество?

— Иван Григорьевич.

— Неужели это Ваня Строев? Быть не может! Иван пропал из виду еще до войны, да-да, еще до финской, — рассуждал Толбухин уже сам с собой. Но тут же спохватился: — Итак, желаю успеха, Николай Николаевич.

Он подал руку командиру корпуса, они встретились глазами, без слов понимая друг друга, и Шкодунович направился к выходу.