И вот сегодня утром был получен боевой приказ: оставить занимаемый рубеж и форсированным маршем двигаться в общем направлении на Дьер, к австрийской границе.

— Мы еще вполне успеем к ш а п о ч н о м у р а з б о р у, — сказал Строев, прочитав приказ.

— Теперь-то, может быть, — сказал Бойченко, пытливо посмотрев на заместителя. «Ишь ты, помолодел и будто вытянулся за это время, пока мы тут скучали. Молодожен! Кому война, а кому — медовый месяц», — подумал он, однако без обычного раздражения, с лукавством и мужской иронией.

Строев действительно выглядел бравым лейтенантом: пучки морщинок под глазами сделались короче, мельче, даже сквозная глубокая складка на высоком лбу стала уж не такой суровой. Всегда подтянутый, прямой и стройный, он был сейчас и по-юношески гибким, будто сбросил с плеч добрую половину лет. И все лицо его светилось той затаенной, застенчивой улыбкой, которая лучше всего угадывается в глазах.

— Разрешите снять телефон? — спросил генерала начальник штаба.

— Конечно, Дмитрий Павлович. Кому нужны теперь ваши телефоны? Снимайте и отправляйтесь. Полки выступили?

— Да, на марше.

— Меня не ждите, я вас догоню и перегоню.

— Слушаюсь, — Некипелов излишне четко козырнул и быстро вышел «командовать парадом», как говорил о нем комдив. И верно, через минуту долетел его тонкий, с трещинкой, но властный голос: «По машина-ам!»

Кажется, впервые дивизия никому не сдавала оборону, — солдаты просто-напросто оставили свои траншеи и землянки — на память венгерским мужичкам — и, сев на грузовики, помчались по широкой автостраде Будапешт — Вена.

Строев вел спецподразделения в хвосте колонны, растянувшейся до горизонта. На остановке в Дьере он пригласил к себе Панну, и дальше они поехали вдвоем на открытом виллисе, хотя Панна и не любила поездок на виду у всех. Ее утешало лишь сознание, что сейчас, во время этой сумасшедшей автомобильной гонки, мало кто обратит внимание на женщину в майорских погонах, сидящую рядом с полковником.

Строев правил сам. Она старалась не отвлекать его разговорами и лишь скупо отвечала на вопросы. Боковой южный ветер чуть не сорвал с Панны пилотку, она надела ее поглубже, до бровей, и откинулась на спинку, блаженствуя под апрельским солнцем. Ведь, право же, она самая счастливая женщина на свете! А уходила в науку, как в монастырь, чтобы полностью отрешиться от всего личного…

Строев мельком взглядывал на Панну: как похорошела, раскраснелась от ветра и от солнца. Он не удержался и сказал:

— Ты сегодня точно комсомолка.

Тогда Панна наклонилась за ветровым стеклом, будто кто-нибудь мог ее услышать, и спросила его тоном заговорщицы:

— А ты не разлюбишь меня, Иван?

— Нет, что ты?!

— Никогда? А у меня почему-то все время неспокойно на душе с тех пор, как мы встретились.

— Ты очень мнительная.

— Может быть.

— Скорей уж мне надо бояться, что ты разлюбишь старого солдата.

— Ах, ты вовсе не знаешь женщин.

— Тоже может быть.

— Ну, вот, мы и объяснились.

— Мы всю жизнь будем объясняться, до самой смерти.

— Осторожнее, ради бога, там скопление машин.

— Я вижу. — Он сбавил скорость и начал объезжать легковые автомобили, поругивая про себя шоферов, которые не п р и ж а л и с ь к правому кювету. У головной машины он увидел Шкодуновича, обогнул его виллис, чтобы дать дорогу своей колонне, и остановился.

Они поздоровались. А Панна, немного растерявшись, не знала, как ей быть: то ли оставаться в машине, то ли выйти — все же командир корпуса.

— Сидите, пожалуйста, — сказал Шкодунович и сам подошел к ней, представился с той редкой уже галантностью, которая свойственна разве лишь военным старой школы.

— Я знаю вас, — сказала Панна только для того, чтобы что-то сказать в ее неловком положении.

Комкор весь сверкал золотым шитьем и орденами, как на параде. «Любят наши генералы приодеться», — подумала Панна, не догадываясь о том, что у Шкодуновича сегодня праздник: его корпус снова был отмечен в последнем приказе Верховного Главнокомандующего. Она осторожно присматривалась к нему: открытое мягкое лицо, улыбчивые, умные глаза, слегка припухшие веки и крутые полудужья чуть сдвинутых бровей.

— Должен сказать вам, Панна Михайловна, что один наш общий знакомый неплохой портретист: именно такой и представлял я вас. — Шкодунович взял под руку Строева, и они отошли в сторонку.

Пока они говорили накоротке о своих делах, мимо виллиса прогуливались, вроде бы от нечего делать, офицеры из штаба корпуса. Панна, конечно, понимала, что каждому из них надо обязательно взглянуть, что это там за особа такая, с которой любезно разговаривал генерал, и, чувствуя себя как на смотринах, она положила на колени строевский планшет и уткнулась в карту, лишь бы только не встречаться с оценивающими взглядами…