Через несколько минут в кабинет вошли два офицера. Оба в советской форме. Один — с погонами капитана — был среднего роста, широкоплечий, с непослушными соломенными волосами. Вид у него был простоватый, располагающий. Обычный славянский типаж. Такого человека можно встретить в любой русской деревеньке. Он смахивал на деревенского ухаря, большого мастера на всяческие проказы. В его глазах проблескивала затаенная хитринка, что не мешало ему выглядеть рубахой-парнем. Разведкой здесь и не пахло.

Однако Шелленберг прекрасно знал, насколько обманчива может быть внешность, за маской простака может скрываться разведчик высочайшего уровня.

К неполноценным расам, к коим нацисты причисляли и славян, следовало относиться с особой подозрительностью, ведь каждый представитель этих рас имеет в запасе по дюжине самых разных масок.

Второй был высок, сухощав, с тонкими чертами лица, узким черепом, глаза живые, сообразительные. По своим внешним данным он вполне сошел бы за арийца, не родись он в карельской глуши. Взгляд внимательный, губы плотно сжаты, словно он опасался, что нелепой улыбкой может обидеть присутствующих.

— Они говорят по-немецки? — повернулся Шелленберг к начальнику школы.

— Конечно, господин оберштурмбаннфюрер! В разведшколу оба уже пришли с хорошим знанием немецкого языка.

Губы Пюхавайнена дрогнули, и он заговорил низким невыразительным голосом:

— Мы три месяца жили в Берлине на конспиративной квартире и шлифовали произношение.

Шелленберг улыбнулся:

— У вас почти берлинский выговор.

— Спасибо, господин бригадефюрер!

— Присаживайтесь, товарищи, — указал Шелленберг на свободные стулья. Когда курсанты, нервно шаркнув стульями, устроились за столом, оберштурмбаннфюрер, продолжая играть в радушие, признался: — Никогда не думал, что буду сидеть за одним столом с советскими офицерами.

— Для нас это честь, господин оберштурмбаннфюрер, хотя мы тоже о подобном не мечтали, — тут же ответил Маликов.

— Что может объединить солдат двух противоборствующих армий? Только добрая выпивка! Краузе, у вас найдется что-нибудь выпить? Да покрепче…

— Найдется, господин оберштурмбаннфюрер! — Начальник школы мгновенно поднялся, быстро подошел к сейфу и распахнул его дверцу. — У меня есть очень хороший французский коньяк. Надеюсь, что вы его оцените. — Он поставил бутылку на стол, присоединив к ней четыре крохотные рюмки.

— Позвольте, я разолью, как младший по званию, — вызвался Маликов.

— Пожалуйста, — великодушно разрешил Шелленберг.

— Когда после победы я стану рассказывать в своей деревне о том, что пил за одним столом с самим Вальтером Шелленбергом, то мне просто не поверят.

Коньяк капитан разливал умело. Чувствовалась немалая сноровка. Наверняка он разлил море водки, прежде чем оказался за одним столом с самим Шелленбергом.

— А где именно находится ваша деревня?

— Под Рязанью.

Капитан слегка приподнял голову, и Шелленберг увидел его светло-голубые глаза.

— После победы мы вместе поедем в вашу деревню, так что ни у кого не будет повода усомниться в ваших рассказах.

Как-то совсем неожиданно взгляд капитана застыл. Теперь это уже был не озорной деревенский ухарь, что пощипывал девок на завалинке, перед Шелленбергом сидел бывалый солдат, немало повидавший на войне. В личном деле капитана было написано, что он добровольно перешел к немцам. Но сейчас Вальтер Шелленберг очень сильно сомневался в этом. Такого солдата можно было пленить только в бессознательном состоянии.

— Боюсь, что они не очень обрадуются нашему появлению.

Шелленберг поднял рюмку. Следом подняли рюмки и остальные.

— Вы готовы выполнить наше задание? Например, ликвидировать Сталина? — спросил Шелленберг.

— Так точно, господин бригадефюрер!

— Тогда давайте выпьем, чтобы все прошло благополучно.

Шелленберг, коротко выдохнув, одним глотком выпил коньяк. Слегка пошевелил губами, как бы смакуя аромат и вкус, и аккуратно поставил рюмку на стол.

— Теперь давайте считать, что все условности между нами сметены, и попробуем поговорить откровенно. Вы не возражаете, господа?

— Никак нет, господин бригадефюрер! — ответил Маликов. Пюхавайнен молча кивнул.

— Я хочу спросить вас, если вам в итоге придется умереть, то, следовательно, вам придется умереть за Третий рейх и Гитлера?

— Это не совсем так, господин бригадефюрер.

— Поясните.

— Вы хотели откровенности, и я вам отвечаю так, как есть. — Маликов наклонился вперед. — Если нам суждено умереть, то в первую очередь мы умрем за свободную Россию. Свободную от большевиков! А Гитлер к нашему делу не имеет никакого отношения. Если так можно выразиться, то мы с ним временные попутчики. После того как большевизм падет, то вы пойдете своей дорогой, а мы своей. И Сталина я пойду убивать, если получу такое задание, совсем не потому, что это требуется рейху. Не будет Сталина — большевистский режим даст трещину. Ну а если я погибну при этом… Что ж, очень надеюсь, что моя жертва будет не напрасной.