На этот раз режиссер решил начать прямо с монолога короля Лира, и Жюли пришлось довольно долго ждать, когда настанет ее черед выйти на сцену. К этому мгновению она так погрузилась в ход действия, что почти забыла о том, кто она такая, став на пару часов Корделией, и с жадностью следила за каждым словом и движением своего короля-отца. Все остальное не имело значения: незанятые актеры на зрительских местах растворились в тумане, а голые стены зала расступились. Она ясно видела лишь своих партнеров по сцене, да откуда-то из полутьмы долетали хлесткие слова Дежардена, проникая в ее сознание острыми сверкающими булавками.

Зловещие отзвуки голосов сестер все еще звенели в ушах Жюли, когда она вернулась в гримерную. Ей казалось, что репетиция пролетела незаметно, хотя Сесиль, изображавшая придворную даму Гонерильи, пожаловалась, что режиссер нарочно мучил их, снова и снова заставляя проходить один и тот же эпизод. В ответ Жюли только пожала плечами – она не ощущала усталости, только лихорадочное возбуждение. Она еще не вышла из образа Корделии, чужие мысли и чувства бродили у нее внутри, а сердце билось в груди едва ли не в два раза чаще, чем обычно.

Переодевшись, она вышла в коридор. Голова кружилась, губы сами собой шевелились, повторяя строки снова и снова. Уже давно миновало время завтрака и обеда – Жюли осознала это, только когда ей пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть от охватившей ее слабости.

– Слабость – всего лишь еще один шаг, – раздался совсем рядом негромкий надтреснутый голос. – Сила приходит не сразу.

Жюли подняла взгляд. Напротив нее, в двух шагах, стояла невысокая худощавая старушка. Она смотрела перед собой невидящим взглядом, хотя и обращалась к девушке. Ее белоснежные волосы были уложены в высокую прическу, которую венчала миниатюрная черная шляпка с кружевной вуалеткой. Тонкие старушечьи губы были покрыты ярко-вишневой помадой, составляющей комичный и чудовищный контраст бледной напудренной коже, испещренной сеткой морщин. Вокруг нее витал запах бессмертника, роз и еще чего-то пряного, похожего на воспоминание. Изумленно моргнув, девушка увидела, что на старухе старомодное черное бархатное платье с глубоким декольте, как будто она застряла где-то в прошлом веке.

– Театр всегда требует больше, чем может дать заурядный актер, – продолжала старуха. Ее голос, несмотря на сквозящую в нем старческую слабость, лился плавно, а интонации выдавали великолепную актерскую школу. – А посредственностям здесь не место. – Она возвысила голос и вздернула подбородок.

– Простите, – пролепетала Жюли, огорошенная внезапной проповедью, – но я очень стараюсь…

– Стараешься? – Старуха резко повернулась к ней, и девушка невольно отпрянула. – Достаточно ли? – Ее выцветшие глаза пылали огнем одержимости. – Это тяжелая работа, не оставляющая времени на раздумья и жалость к себе. Впрочем, для театра слишком много труда никогда не бывает. Никогда! – Она яростно прошипела последнее слово, пристально глядя на Жюли водянистыми голубыми глазами с красными прожилками на белках.

– Мадам д'Эрбемон! Рад вас видеть. – Как и всегда жизнерадостный Себастьен улыбнулся даме.

Та с достоинством вскинула подбородок и прошествовала мимо. «Была ссора. Было то, что бывало уже несколько раз. Я сказала, что у меня голова болит…» – донесся до девушки негромкий напевный голос, и ее наконец осенило, что устаревший наряд актрисы на самом деле – костюм Анны Карениной.

– Что-то ты выглядишь бледной, – молодой человек перевел взгляд на Жюли. Та утомленно покачала головой.

– Все в порядке. Просто немного устала, – она сделала шаг, но вдруг ее повело в сторону. Голова резко закружилась, и девушка наверняка упала бы, если бы Себастьен не подхватил ее под локоть.

– Да тебя просто ветром шатает! – воскликнул он. – Ты хоть что-нибудь ела сегодня?

– Да… я не помню. Кажется, нет, – пробормотала она, пока комната замедляла свое кружение. – А кто была эта дама? Мадам Дэр… Дэб…

– Д'Эрбемон, – подсказал Себастьен. – Послушай, это невероятно! – с укоризной продолжил он. – Ты и без того как тростинка. Что ж, значит, сегодня я угощаю тебя обедом.

– Что ты! Я не могу, – запротестовала Жюли слабым голосом, – я лучше пойду, моя тетя…

– О! Перестань, – ее собеседник скорчил комичную гримасу. – Еще скажи, что общество тетки для тебя приятнее моего, вот тогда я точно обижусь. К тому же я не допущу, чтобы ты по дороге упала в обморок. И не спорь, – Себастьен не позволил девушке вставить ни слова. Предложив ей локоть, он повел ее прочь из костюмерной. – Идем со мной.

– Но куда? – только и спросила Жюли.

– Есть тут поблизости одно местечко, – улыбнулся Себастьен.

Жюли под руку с Себастьеном шла по улице Дантон, подстраиваясь под быстрый шаг своего спутника, и улыбалась прохожим. Холодное осеннее солнце бросало скупые лучи сквозь кроны пожелтевших каштанов, причудливыми тенями ложась на плитку под ногами, магазинные витрины и вечно спешащих парижан. Точно сошедшие с картин импрессионистов, только в современных костюмах, они торопливо проходили мимо; дамы цокали каблуками изящных туфель, их лица прятались под надвинутыми на брови шляпами, а мужчины проносились мимо, похожие на грачей в черных пальто и таких же головных уборах. На перекрестке гудели два автомобиля, не в состоянии разъехаться, а из-за домов показалась набережная Сен-Мишель и шпиль Нотр-Дам.