Она все бормотала и бормотала, но Лео не в силах был больше слушать. Внезапно на лбу у нее выступила испарина, струйка пота, просочившись сквозь брови, попала в неподвижный глаз. Пятнистая краснота разом схлынула с ее лица — словно туча закрыла солнце.

Лео хлопнул в ладоши возле ее уха.

— Она ничего не слышит, — сказал Марсель.

Лео взял ее за запястье и, чуть надавив на прохладную кожу, отпустил. Через четверть часа Марсель сказал, что им надо бы навестить отца.

— Заткнись, — рявкнул Лео. — Слушай.

Но ничего не было слышно, кроме тихого шипения, вырывавшегося у нее изо рта, и шелеста шагов по коридору.

— Пора подумать, как нам все это устроить, что написать в извещении о смерти, кого пригласить на панихиду, какой камень поставить на могиле, из песчаника или…

— Мне что, выбросить тебя в окно? — взорвался Лео.

В коридоре кашлял и хрипел какой-то умирающий или умирающая.

— Ты бы лучше подумал, — продолжал Лео, — о двадцати тысячах франков, которые ты занял у нее тайком от нас. Если б я не увидел пометку в ее записной книжке, ты бы нам и словом не обмолвился.

— Я верну эти деньги папе, как только будет решен вопрос относительно алиментов Никки.

Прошло еще четверть часа.

— Она желала обычную мессу, восьмичасовую, — не унимался Марсель. — Только отпущение грехов. Я наведу справки. Похоронить ее на кладбище Синт-Ян будет процентов на тридцать дешевле, чем на больничном кладбище. И потом она будет лежать там рядом со своей сестрой. Она так и хотела.

— Хочет, — поправил Лео. — Говори пока еще в настоящем времени, пожалуйста.

— Но тогда возникает проблема, — ободрился Марсель, — могила тети Полины недостаточно широка для того, чтобы положить маму с ней рядом. А это значит, ее придется положить над ней, для этого придется вначале вытащить тетю Полину и закопать ее поглубже, засыпать на метр или даже на полтора землей и потом…

— Тебе как хочется, мама? — кричит Лео. — Над тетей Полиной или под ней?

— Тихо! — шипит Марсель.

А Лео слышит насмешливый детский голосок:

«Мне все равно если это на автостраде» — и затем раздается хихиканье, словно маму щекочут.

Беленькая медсестра, вновь появившаяся в дверях с тем же подносом, нерешительно направилась к кровати.

— Вы меня звали? — обратилась она к Марселю.

— Нет, юфрау, это было… да так просто.

— Если я вам понадоблюсь, позвоните.

Она указала подбородком на лампочку над сухими белыми волосами больной и, поставив поднос, ушла.

Лео взял один из тоненьких ломтиков салями, положил себе в рот и запил его минеральной водой из бутылки, стоявшей на ночном столике.

Потом он минут пять напевал про себя: «Que sera sera» [193] .

— Нам пора к папе, — сказал Марсель.

Нос у Сары еще розовый. Покуда он не побелел, еще есть надежда.

В ту минуту, когда они вышли из больничного холла, где щебетали медсестры, на выложенную песчаником террасу, серебряный дирижабль с надписью «Выбор для каждого — в магазинах Авеля» заслонил солнце.

Они молча шли к стоянке, когда к Лео подошла и попыталась приладиться к его шагу какая-то старушка. На голове у нее была соломенная шляпка, в руках — пузатая сумка, которую она едва волочила.

— Чудесная погода, менеер! — радостно воскликнула она и, взяв его под руку, свинцовой тяжестью повисла на нем.

Она дергала его за локоть, тяжелая сумка била ее по ногам.

— Вот сейчас эти чужеземцы и выползают на улицу. Днем-то после обеда они спят и только часов около четырех выходят наружу — брать на прицел дома. И не только пустующие, о нет, менеер! — они примечают и те, где, по их мнению, женщина осталась дома одна и забыла запереть на засов дверь. Я счастлива снова видеть вас, я ведь из породы людей старой закваски, которым для счастья не много надо.

Грузный охранник автостоянки преградил им путь.

— Ах, нет, мадам Схунаккер, нет-нет.

Старушка прильнула к Лео всем телом и сумкой и изо всех сил вцепилась в его плечо.

— Ах, нет, — забормотала она, подражая интонациям толстяка.

— Нет, вам меня больше не обвести вокруг пальца, мадам Схунаккер. Ну-ка, живо возвращайтесь назад.

— Это старший сын моего брата. — Старушка отчаянно отбивалась от него и вдруг закричала на всю улицу. — Люди! Люди!

Лео отцепил от своего рукава ослабевшие желтоватые коготки. И тогда Марсель, известный трус, сказал:

— Подожди меня здесь, я сейчас выведу машину.

— Люди! — кричала пожилая женщина, но она уже явно рассталась с надеждой, это была жалоба, задушенная в самом зародыше. Соломенная шляпка на седых буклях сбилась набок. Охранник издевательски указал ей на двери больницы.

— В свое отделение, и попроворней. Или мне пригласить вашего доктора?

Лео не в силах ждать, пока Марсель выведет машину, поспешно целует руку старой женщины и идет вперед, мимо решеток автостоянки, мимо живой изгороди, за которой внизу, на глубине десяти метров проходит автострада. Живая изгородь — из бирючины; он идет, прячась за ней, пригибая голову так, чтобы никто не увидел его из окон больницы. «Все эти люди — посторонние мне, я их не знаю, у меня нет с ними ничего общего. Прочь, скорее прочь от них! Que sera sera». Он чувствует соленый вкус слез и салями, он слышит, как сигналит Марсель, как бормочет мать, как стучит у него в висках, и все бежит, мимо машин, едущих на юг, насколько хватает сил.