– Лет до тридцати?

– Примерно. Родители в детстве вбили мне в голову, что хорошие люди составляют на свете большинство, и я долго шел с этим по жизни.

– Со мной была та же история. До сих пор не могу понять, зачем они это делали. Сколько вам сейчас?

– Сорок один почти.

– Хорошо выглядите.

– Потому что не курю.

– А как насчет этого?

Маркова, вскинув голову, щелкнула себя по горлу.

– Очень умеренно. Пьянство – добровольное сумасшествие.

– Это правильно. У меня Ярослав совсем не пьет. Я так благодарна Богу за это, глядя на коллег сына по искусству. – Сделав глоток, Маркова поставила чашку на блюдце и подперла голову узловатыми пальцами. – Что вы хотели узнать о Квасовой, если не ошибаюсь, Раисе Николаевне?

– Не ошибаетесь. У вас с ней какие установились отношения?

– Никаких. С такими людьми я не поддерживаю никаких отношений. Здесь я общаюсь только с Валентиной Васильевной Рыбаковой и Сениной Натальей Петровной, хотя последняя меня иногда сильно раздражает.

– Чем же?

– Слишком часто упоминает о своем дворянском происхождении. Я, вот, тоже по отцу не из крестьян, но кичиться этим не нахожу достойным интеллигентного человека. Все это выглядит очень некрасиво.

– Да, воспитанный человек не должен себе такого позволять.

– Конечно! Все наши предки когда-то пахали землю и пасли скот до того, как стать представителями благородного сословия. Тем более что благородным оно зачастую было только на бумаге.

– Пожалуй, вы правы.

– Но терпеть Сенину еще можно. А вот бирючинские аборигены просто невыносимы.

– А Квасова?

– Порождение ельцинской эпохи. Из грязи в князи. В советское время работала буфетчицей в столовой, торговала пивом. Сейчас имеет миллионы.

– Имела.

– Этого стоило ожидать.

– Чего этого?

– Что она кому-то перейдет дорогу и закончит жизнь в довольно молодом возрасте. Вы не обращали внимания на то, как весьма двусмысленно звучат телевизионные репортажи об очередной смерти какого-нибудь сорокалетнего успешного, по их утверждению, бизнесмена? Можно ли такой конец карьеры считать успешным? А конец – всему делу венец, не так ли?

– Согласен. Скажите, а кому Квасова могла перейти дорогу?

– Это вопрос к вам.

– А у вашего сына с ней конфликтов не возникало?

– Как только он закончит работу, вы сами сможете у него спросить.

– А вам он ничего не рассказывал?

– О чем?

– О том, что Квасова публично обвинила его в педофилии.

– Рассказывал, и что с того?

– Вас это не смутило?

– Какого черта, я должна смущаться? Многие говорят, что в милиции работают одни взяточники. Вас это не смущает?

– Пожалуй, нет. Но задевает.

– Если бы меня задело это крайне абсурдное обвинение, то я подала бы исковое заявление в суд о защите чести и достоинства моего сына. – Маркова наклонилась вперед. – Буду с вами до конца откровенной, хотя Ярославу это вряд ли понравится. Квасова изверзла сию низкую ложь из-за страшной обиды на моего сына. Она пыталась затащить его в постель, но у нее ничего не получилось. Ярослав ее весьма грубо одернул и ей наверняка до зуда в заднице, прошу прощения, захотелось ему отомстить. Женщины такие отказы переносят весьма болезненно. По-моему, даже более болезненно, чем мужчины. И помнят очень долго. Иногда всю жизнь. Бог ей судья.

– Но почему она обвинила вашего сына именно в педофилии?

– Я думаю, исходя из того, что у нас постоянно крутятся местные мальчишки и девчонки. Сын тратит на них немало времени и сил.

– Почему?

– Потому, что никому до них нет дела. Ни государству, ни родителям.

– А вашему сыну до них дело есть?

Майор только после того как вопрос прозвучал, понял, что его формулировка была крайне неудачной.

Маркова снова подперла голову рукой и секунд десять молчала, пристально глядя на майора. Потом сказала спокойно, но твердо:

– Уходите. Вы мне надоели. Не умеете держать себя в рамках.

– Простите! Пережал.

– Прощаю, но вы все равно должны сейчас уйти. Мне нельзя волноваться. Придете в другой раз. Я передам сыну, что вы хотели с ним поговорить. Если угодно, можете прислать повестку. Деньги на адвокатов у меня найдутся.

– Я хотел по-хорошему.

– У вас не слишком это получилось, уважаемый.

Посохин припарковал машину в рощице недалеко от старого пляжа. Едва он перебрался на заднее сиденье, чтобы переодеться в плавки, как раздался телефонный звонок. Чертыхаясь, майор достал из кармана рубашки мобильник и глянул на дисплей. Звонил подполковник Нестеров, его непосредственный начальник. Посохин поморщился.