Щербаков мерил шагами комнату. Галинка, стоя у окна, следила взглядом за его бестолковым мотанием. Только что между ними произошел серьезный разговор, после которого, обычно тихая и покорная половинка категорически заявила, что никуда его не отпустит. Хочет уезжать — пусть берет ее с собой. Или остается. Андрей взъерошил челочку, думая о том, что взять Галинку в Москву слишком опасно. Полная неизвестность изматывала. Никакой информации в прессе о разоблачении торговцев чужими воспоминаниями или поданных исков о лишении собственности от несложившихся победителей не появлялось. Ничего! Он даже как-то набрал номер телефона «Дотянись до успеха», но там никто не ответил. Куда делся Караев? Что произошло с Лычкиным, Эвелиной и прочими? Вопросы превращались в кошмары по ночам. Недавно обнаружил у себя в сумке диск с памятью Лычкина и долго вертел в руках. Надо бы найти его и вернуть. Хотя зачем, если стирательная машина больше не существует? И все же диск жег руки. Галинка, прижав руку к животу, присела на диван. Андрей ощутил, как злость отступила перед таким беззащитным жестом.

— У тебя что-нибудь болит?

— Нет. Малыш шевельнулся.

Андрей сел рядом и обнял жену. Если бы не сжигающие изнутри чувства, он бы радовался, что Галинке удалось забеременеть. Есть, конечно, небольшая угроза выкидыша, что дало доктору повод ограничить ее перемещения, но прогноз благоприятный.

— Милая, ты сама видишь, что не можешь поехать. А мне надо дела решать. Ты же знаешь кредиты, в которые я влез, надо выплачивать. Машину продать. Найти арендаторов на квартиру. Да и на работу мне надо устраиваться. На что мы жить будем?

— Не отпущу!

— Ты как ребенок. Тетя о тебе позаботится. Я буду приезжать на выходные.

Жена посмотрела волчонком:

— Врач сказал, что мне нельзя нервничать, а ты меня нервируешь. Вот и малыш разволновался, — она погладила животик. — Как тебе не стыдно?

Андрей вздохнул. Если бы он мог ей все рассказать. Насколько ему стало бы легче. Ладно, он уступит. Останется. Скрепя сердце, позвонил отцу, у которого были ключи от их квартиры и попросил найти арендатора, чтобы хоть как-то покрыть платежи и выставить квартиру на продажу. Обидно, конечно. Но что делать? Посмотрел на жену, она повеселела, успокоилась.

— Не жалко наш дом?

Помотала головой.

— Я тебя там совсем не видела, а здесь ты со мной.

— Но мне все равно придется работать.

— Но это будет другая работа! — посмотрела с вызовом, словно догадывалась, чем он занимался.

— Ты думаешь, что работать официантом в шашлычной будет лучше?

Уверенно так кивнула. Андрей поморщился.

— Это ненадолго. Тетя сказала, что собирается кого-то там выгонять, и если она убедится, что ты хорошо работаешь, место твое. Ты здесь совсем другой, чем в Москве. И здесь воздух полезный для малыша.

Ладно, хорошо. Он будет работать под началом ее тети и разносить шашлыки. Что только не сделаешь для любимой жены.

Внезапно вспомнил, что тетя в Москву собиралась. Можно попросить ее передать Карине диск с Жениной памятью. Это единственное, что он может сделать. Вот уж встретятся ли они — ведь сам Лычкин Карину не помнит — или нет, дело не его. Но почему-то ему казалось, что фигуристка его найдет. Решительности ей не занимать, а уж в любви ее к этому лоху сомневаться не приходилось.

Андрей с нежностью посмотрел на Галинку. Взлохмаченная, с распущенными волосами, в просторных трикотажных брючках и его белой футболке, обтягивающей животик, она казалась уютной и домашней. Особенно его умиляли отросшие корни темных волос, которые она, опасаясь повредить малышу, не красила. Он уже вырвал у нее обещание вернуть родной цвет волос. Вот и сейчас поцеловал ее в макушку, вдыхая ее запах. Темные волосы иначе пахли и были мягче.

— Собирайся, пойдем тебя с малышком прогуляем, — сказал он Галинке.

Переваливаясь, она подошла к зеркалу.

— Ну и чучело. Тебе не стыдно со мной рядом ходить?

Улыбаясь, Андрей встал у нее за спиной, чтобы видеть ее отражение в зеркале и положил ей руки на плечи.

— Вы, женщины, ничего не понимаете в красоте.

Карина вытащила из ящика уведомление, что на ее имя пришла бандероль. Никаких родных или друзей в других городах у нее не было. Белый листочек обжигал пальцы надеждой. Ждать следующего дня не хотелось. Карина быстро опустила взгляд на сынишку.

— Сашок, а если мы еще чуть-чуть погуляем? Надо на почту зайти.

— А ты повезешь меня на санках? Я не накатался.

Сегодня первый по-настоящему зимний день. За ночь намело много снега. И от этого света, исходящего от белых сугробов, полегчало на душе. Словно скоро уже кончится ее мука, и она снова будет, если уж не счастлива, так хотя бы спокойна.

— Конечно, повезу, милый.

Сашенька устроился на санках, и Карина, взяв в руки веревку, побежала к почте. Пока стояли в очереди, уговаривала себя не волноваться, но сердце так и выпрыгивало, а мысли все о нем, о Жене. Ну вот, наконец, и ее очередь. Расписалась, взяла маленький пакет. Нервно разорвала, из него выпал коричневый кружок. Развернула тетрадный листок, на котором печатными буквами написано: память Лычкина.