– Не хочешь рассказать, что случилось?

Валентайн поднял глаза. Хиггинс смотрел на него с настоящим сочувствием. За последние три дня их дружба подвергалась серьезнейшим испытаниям, и теперь было непонятно, осталось ли от нее хоть что-нибудь. И Валентайн сказал:

– Сегодня днем похитили и, возможно, убили моего сына.

Хиггинс даже задохнулся:

– Но, Тони…

– Это Фонтэйн, – сказал Тони. – Несколько дней назад он мне угрожал.

Лицо Хиггинса потемнело.

– Почему ты мне об этом не сказал?

Валентайн пожал плечами:

– Может, я решил, что я – Уайатт Эрп.

Двери лифта открылись.

– Хочешь, я сделаю ему очень больно? – спросил Хиггинс. – Могу договориться с Лонго. Если я попрошу, он переломает Фонтэйну ноги.

Валентайн понимал, что такое возможно. Но это не вернет Джерри, и легче ему от этого не станет. Он покачал головой и вошел в кабину.

– Позвони, если передумаешь, – донесся до него голос Хиггинса. – Ты понял?

Вернувшись в номер, Валентайн сел на кушетку и уставился в пространство. Все тело болело, но сильнее всего болела голова. А завтра ему станет еще хуже.

В воздухе по-прежнему витал сильный аромат духов Роксаны. В пепельнице лежали окурки ее сигарет, на кофейном столике стоял ее стакан со следами губной помады. Она была повсюду, и эти воспоминания отравляли его. Он начал жечь спички из коробка с эмблемой гостиницы, чтобы изгнать ее запах.

Это занятие прервал стук в дверь. Валентайн не был уверен в том, что им удалось арестовать всех членов банды Фонтэйна, поэтому он подошел к двери с опаской. Через глазок он увидел посыльного в униформе и приоткрыл дверь.

– В чем дело?

– Мистер Валентайн? – осведомился посыльный.

– Это я.

Посыльный протянул ему конверт кремового цвета.

– Мистер Никокрополис извиняется, что не может доставить это лично, но он занят с полицейскими.

Валентайн потянулся за бумажником, но посыльный покачал головой:

– Не надо, мистер Валентайн. Спокойной ночи.

Валентайн вскрыл конверт. Внутри лежали пятьдесят стодолларовых купюр и записка:

Валентайн достал бумажник и добавил банкноты ко все увеличивающейся их коллекции. Записку Ника он спрятал за разорванную фотографию его и Лоис. Когда она умерла, он нашел в ее шкафу альбом с газетными вырезками и благодарностями, которые он получал, будучи полицейским. Ей были дороги эти бумажонки, и он добавит к ним записку от Ника – она бы прочла ее с удовольствием.

Валентайн побросал в чемодан грязную одежду. Зазвонил телефон. Он не снял трубку – ему ни с кем не хотелось разговаривать. Но телефон все продолжал и продолжал звонить. Очевидно, звонивший не хотел прибегать к голосовой почте. Он поднял трубку:

– Да!

– Тони, это ты?

– Мейбл?!

– Я свободна, – ее голос звенел от восторга. – Я знаю, у вас поздно, но я должна была тебе сообщить.

– Тебя выпустили из тюрьмы?

– Выпустили! Выпустили!

Валентайн услышал, как где-то там захлопнулась дверь и знакомый голос произнес:

– Мейбл, а где, вы сказали, мороженое?

– Джерри! – закричал он.

– В морозильнике, в гараже, – ответила Мейбл. – Я тут с твоим отцом разговариваю.

– Привет, пап, – послышался в отдалении голос Джерри.

– Джерри? – Слезы катились по лицу Валентайна. – Джерри!

– Привет, – сказал его сын уже в трубку.

– Ты жив!

– Конечно! Знаешь, приемчики дзюдо, которым ты научил меня в детстве, очень даже пригодились.

– Что случилось?

– Один парень попытался задушить меня в туннеле Холланд, но я перехватил его руку, он упал, подмял своего подельника, бум-бум, трах-бах, и оба вырубились. А я вскочил в такси, домчался до аэропорта и вылетел первым же самолетом.

Валентайн уже и припомнить не мог, когда в последний раз был так рад слышать голос сына.

– Но ты позвонил Иоланде?

– Она прилетает завтра, – ответил сын. – Мы собираемся отдохнуть несколько дней.

– Молодец.

– Мейбл тут рвет трубку.

Валентайн снова услышал, как открылась и закрылась раздвижная дверь. Мороженое. Его сын отправился за мороженым. Да откуда ж ему понять, что чувствовал его отец, когда считал сына покойником?

Неоткуда, подумал Валентайн. Не поймет он этого, и хорошо.

В голосе Мейбл слышалась девчоночья радость:

– Ох, Тони, ты должен им по-настоящему гордиться.