Пыхтя, напрягаю почти сорокалетние ноги и взбираюсь на пригорок. На полдороге, среди мертвой тишины, откуда-то слева раздается стук копыт, отдающийся громовыми ударами в голове. Я останавливаюсь и поворачиваюсь на звук, вглядываясь в два поля, где порядочной лошади просто нечего делать. Оба поля мы оставляем на осень под покос, чтобы сэкономить на покупке сена. Дает о себе знать скупость Мутти, над которой я потешалась, но недолго, когда намеревалась взять бразды правления конюшней в свои руки.

Сейчас, в конце марта, порыжевшая стерня скорее похожа на солому, превратившуюся в слегка тронутую морозом, придавленную снегом, плоскую узорчатую ткань. Правда, сам снег уже сошел, но земля еще остается промерзшей. Гулкие удары копыт отбивают четырехтактный ритм галопа и становятся все громче благодаря слегка вогнутой поверхности поля. Они раздаются со всех сторон, но источника не видно. Я вообще не могу ни черта разглядеть, так как рваные клочья тумана и спустившиеся на отдых низкие облака скрывают поле.

Затаив дыхание, всматриваюсь и изо всех сил стараюсь не моргать. В конце концов, знакомый звук рано или поздно должен материализоваться в лошадь. Бац! Из густого облака выплывает кентавр! Вернее, моя дочь верхом на моей лошади, без седла и без шлема! От природы белокурые, но в данный момент иссиня-черные волосы Евы развеваются за спиной. Округлив плечи, она погоняет Восторга и несется галопом во весь опор, будто следом гонится орда диких кочевников. Похоже, она не замечает только что побеленного деревянного забора, которым огорожено наше пастбище, и скачет прямо на него.

Душа уходит в пятки, и сердце останавливается. Не могу ни дышать, ни кричать.

«Ева, опомнись и посмотри на забор», – мысленно умоляю я. Ради всех святых, пусть она увидит проклятый забор! Ну же, Ева!

В следующее мгновение меня осеняет: Ева прекрасно видит забор, смотрит прямо на него, так же как и Восторг. Моя дочь намерена с галопа преодолеть преграду на неоседланной семнадцатилетней лошади, у которой всего один глаз.

Словно в замедленной съемке, предвещающей катастрофу, перебираю в уме всевозможные варианты. Восторг выбросит передние ноги, выпрямит колени и с грохотом врежется грудью в деревянное заграждение, которое затрещит по всем швам. Удар будет страшным, и Ева, перелетев через голову лошади и через забор, рухнет на землю. Тело покорежит, как алюминиевую консервную банку, и даже если дочь выживет, все равно получит ужасные травмы головы и позвоночника. Расколотые доски не выдержат тяжести лошади, и Восторг их проломит, а острые щепки вонзятся в грудь, подобно бандерильям, поразившим несчастного быка. А потом огромная туша в пятьсот килограммов рухнет на хрупкую Еву и раздавит в лепешку грудную клетку, легкие и все остальное.

Или же Восторг попытается преодолеть препятствие высотой в четыре фута, и тогда дочь все равно вылетит из седла. Отдать должное Еве, посадка у нее потрясающая, только она уже не имеет значения, если несешься карьером на неоседланной лошади, а впереди изгородь высотой в четыре фута. Здесь очень важно, куда она упадет. Если Еву выбьет из седла в момент, когда ноги лошади оторвутся от земли, она отлетит в сторону и Восторг ее не придавит. Такой исход самый благоприятный. Разумеется, без травм не обойтись, но речь пойдет о переломе ноги, руки или ключицы, и, по крайней мере, дочь не свернет себе шею.

Тем временем Восторг со всадницей на спине, не замедляя хода, несется к забору, а у меня в голове мелькает очередная жуткая мысль. Допустим, они преодолеют препятствие, но не сумеют удачно приземлиться. Восторг, коснувшись передними ногами промерзшей почвы, не сможет найти опору и поскользнется. Раздастся треск переломанных костей, и у Евы не останется надежды на жизнь. Она перелетит через плечо лошади со скоростью тридцать миль в час и ударится головой о землю. Именно так произошло со мной и Гарри на последних соревнованиях.

В отчаянии от собственного бессилия я прижимаю руки к щекам.

Восторг вскидывает голову, а потом опускает ее на грудь. Ноздри лошади раздуваются, уши настороженно подняты.

Я напрягаю все силы, пытаясь передать ему свою мысль: «Не надо, Восторг! Понимаю, дружок, она приказывает, но ты не слушай, остановись!»

Бесполезно! Ева работает руками, как вышедший на финишную прямую жокей. Сильные молодые ноги обхватывают грудную клетку лошади. До забора остается около двадцати футов, я издаю тихий стон, не зная, как лучше поступить: то ли отвернуться и зажмурить глаза, то ли набраться сил и досмотреть жуткое зрелище до конца. В этот момент Ева неожиданно поворачивает голову и видит меня. Она отклоняется назад, резким рывком отводит Восторга влево, а затем, вскинув вверх руку, издает победный клич. Повинуясь воле наездницы, Восторг переходит на кентер, а потом на рысь. Ева покачивается в такт движениям неоседланной лошади, и я невольно любуюсь ее выправкой, а сердце все никак не может успокоиться и рвется вон из груди.

– Привет, ма. – Ева останавливает лошадь прямо передо мной. – Что стряслось? – Ноздри Восторга трепещут, грудная клетка раздувается, как кузнечные мехи, а бока покрыты клочьями пены.

Я не отрываясь смотрю на дочь, бессильно хватая ртом воздух. Усилием воли стараюсь устоять на ватных ногах и сохранить вертикальное положение.

– Тебе плохо? – Ева наклоняется, всматриваясь в мое лицо. – Отвратительно выглядишь. Похоже, даже причесаться не удосужилась.

Проходит еще несколько секунд, прежде чем ко мне возвращается дар речи.