«Нога у меня отрезана очень высоко, и мне трудно сохранять равновесие. Я успокоюсь, только когда смогу ступать на протез, но ампутация вызвала невралгические боли в оставшейся части ноги, и до тех пор, пока они не прекратятся, ходить с протезом невозможно. У некоторых это продолжается 4, 6, 8, 12 месяцев! Мне сказали, что меньше чем за два месяца такие боли не проходят. Если у меня это продлится всего два месяца, я буду счастлив. Я проведу всё это время в больнице, а потом смогу выйти из неё на двух ногах. В ходьбе на костылях я не вижу смысла. Ни подняться, ни опуститься — страшное дело. И при этом рискуешь упасть и покалечить себе что-нибудь ещё. Я было подумал приехать к вам на несколько месяцев, пока не смогу ходить на протезе, но теперь вижу, что это невозможно.

Ну да ладно, я принимаю свою участь. Я умру так, как будет угодно судьбе»{141}.

Что касается врачей, которые им занимались, то они были довольны, полагая, что самое страшное для Рембо миновало и у них нет никаких оснований держать его дальше в больнице. Он же ничего иного и не желал. Ему опостылело лежание в этой мертвецкой, где он в течение двух месяцев каждый день рисковал «подцепить оспу, тиф или какую-нибудь ещё заразу из тех, что там поселились»{142}.

Артюр вышел из больницы, его довели до вокзала Сен-Шарль, где он купил билет на поезд до Вонка, небольшой вокзал которого, принадлежавший Арденнской компании, находится в каких-нибудь трёх километрах от Роша.

Помимо членов семьи он никого, даже Эрнеста Делаэ, не известил о своём возвращении.

Прежде всего ему хотелось видеть Изабель, единственное существо, которое протянуло ему руку и по-своему разделило его страдания.

Поездка была крайне утомительной, и Рембо приехал в Вонк измученным, с высокой температурой. На перроне его встретила Изабель. Он её сразу же узнал и крепко прижал к груди. Свою мать он никогда так не обнимал. Изабель помогла ему подняться в коляску, которая довезла их до семейной фермы.

Комната Артюра на втором этаже в его отсутствие заметно изменилась. Изабель повесила там новые занавески, постелила простыни из тонкого полотна, поставила букеты цветов.

Широко раскрыв от удивления глаза, он воскликнул: «Да это прямо Версаль!»{143}

Да уж какой там Версаль! По правде говоря, в Роше, этом глухом кантоне Арденн, прозванном землёй волков, делать было нечего, разве что оставаться наедине со своей смертной тоской, долгими часами лёжа в постели смотреть в пустоту, перебирать в уме впечатления детства, прежние обиды, горькие мысли. Иногда он доставал из сундука несколько листов бумаги, на которых были записаны его заметки о Хараре, и, шевеля губами, подолгу читал их про себя. Он заменял в них некоторые слова, исправлял написание какого-нибудь названия, заканчивал недописанную фразу, записывал ряды цифр.

Он уже не переносил дневной свет. Приходилось закрывать ставни на окнах и дверь его комнаты.

Но самое страшное — у него начались сильные боли в низу живота и в культе. Сначала он подумал, что это — из-за протеза, который он привёз из Марселя, и решил его заменить. Потом консультировался с несколькими сельскими и шарлевильскими врачами, поглощал большими дозами прописанные ими микстуры, прибегал к «простым народным средствам»{144}, пил маковый отвар, делал растирания, массаж. Всё было впустую — боли не утихали. Эти страдания вызвали у него приступы отчаяния, слёзы, припадки гнева, проклятия, богохульства. По ночам он не мог заснуть. И всё это убедило его в том, что единственное средство, способное облегчить его жуткие муки, — это вернуться в Харар.

Харар, Харар, Харар… Теперь от него слышали только одно это слово.

Двадцать третьего августа 1891 года, сопровождаемый Изабель, Артюр опять оказался на вокзале Вонка. Теперь — для того, чтобы ехать, в этот раз с сестрой, на юг. Если позволит здоровье, сесть в Марселе на корабль, который доставит его в Аденский залив. Из справочника Жоан он узнал, что до побережья Восточной Африки — на Александрию, Порт-Саид, Суэц, Обок и Аден — судно отправляется 12-го числа каждого месяца. Стало быть, он отплывёт из Марселя 12 сентября…

Эта поездка в Марсель оказалась ещё более утомительной и тяжёлой, чем предыдущая — из Марселя. При каждом толчке вагона лицо Артюра искажалось гримасой, он хватался за живот, начинал растирать культю и стонать. Пытаясь приглушить боль, выпил несколько капель какой-то тошнотворной бромистой микстуры, но едва задремал, как поезд прибыл в Амань и надо было выходить из вагона, садиться в кресло на колёсах и пересаживаться в другой поезд.

Поездка в нём — до Страсбургского вокзала в Париже — стала непрерывной пыткой. Никакая поза не давала Артюру успокоения. Спина, поясница, плечи, руки и особенно живот, правое плечо и подмышка были, со слов Изабель, «очагами жестокой боли»{145}.

А может быть, в столице лечение будет более эффективным, чем в Марселе?{146}

Изабель робко задала ему этот вопрос, но Артюр только покачал головой. Нет, он не намерен был задерживаться в Париже. По прибытии туда он потребовал, чтобы фиакр немедленно вёз его на бульвар Дидро к вокзалу Париж — Лион — Марсель.

Как было этому противиться?

В экспрессе, который шёл в направлении Прованса, он попытался немного поесть, но не смог. Нервное перевозбуждение и жар перешли в бред. Погружённый в бархатное кресло, служившее ему ложем, бледный и исходивший потом, он вдруг засмеялся, увидев офицера в униформе, но боль тут же пресекла этот печальный смех.