Марк поднял голову и расплылся в своей обычной широкой улыбке, обнажив прекрасные зубы, быть может, чуть крупноватые.

– Я знаю, что вы еще днем приехали в Лондон, сэр, – сообщил он. – Курьер лорда Кромвеля привез вам какой-то пакет и сказал, что вы вернулись. Извините, что я не встаю. Если поднимусь, непременно потеряю какую-нибудь из этих проклятых иголок.

Несмотря на улыбку, в глазах Марка мелькнула настороженность. Он догадывался, что лорд Кромвель во время разговора со мной мог упомянуть об одной неприятной истории, героем которой являлся мой легкомысленный протеже.

Пробормотав что-то нечленораздельное в ответ на приветствие Марка, я окинул его взглядом. Каштановые волосы юноши были коротко подстрижены. Король Генрих, вынужденный коротко стричься для того, чтобы скрыть растущую лысину, приказал всем придворным следовать своему примеру; таким образом, короткие стрижки вошли в моду. Марка новая прическа, безусловно, красила; что до моих собственных волос, я не торопился обрезать их, считая, что длинные пряди больше идут к моему угловатому неправильному лицу.

– Что это ты вздумал портняжничать, Марк? Разве Джоан не могла пришить тебе пуговицы?

– Она была слишком занята, готовилась к вашему приезду. Мне не хотелось ее отвлекать.

Я подошел к столу и взял лежавший на нем пухлый том.

– О, я вижу, ты читаешь Макиавелли.

– Вы же сами посоветовали мне почитать его.

– Ну и как тебе нравится эта книга? – спросил я, опускаясь в мягкое кресло.

– Не слишком, – пожал плечами Марк. – Насколько я понимаю, Макиавелли советовал своему герцогу строить власть на хитрости и жестокости.

– Да, он полагал, что подобные качества необходимы сильному правителю, – кивнул я. – А еще он считал, что призывы к добродетели, которыми так богаты книги, не имеют ничего общего с действительностью. «Если правитель, который желает править честно, окружен бессовестными людьми, его падение неизбежно», – процитировал я.

– Это слишком горькая мудрость, – заметил Марк, откусив нитку.

– Так ведь и судьба Макиавелли была горькой. Он написал эту книгу после того, как герцог Медичи, которому она посвящена, подверг его жестокому наказанию. Когда ты вернешься в Вестминстер, тебе лучше не болтать о том, что ты ее читал. Там не слишком-то одобряют подобные идеи.

В глазах Марка вспыхнул радостный огонек.

– Я могу вернуться в Вестминстер? Неужели лорд Кромвель…

– Возможно, вскоре тебе будет предоставлена такая возможность. Мы поговорим об этом за ужином. А сейчас я хочу немного отдохнуть. День сегодня выдался трудный.

С этими словами я тяжело поднялся с кресла и направился к дверям, предоставив Марку без помех заниматься рукоделием.

Джоан и в самом деле отлично подготовилась к моему приезду: в комнате моей полыхал камин, постель была приготовлена и зажженная свеча горела на столе рядом с моей главной ценностью – новейшим изданием Библии на английском языке. На душе у меня стало легче, когда я увидел эту книгу. Лежащая на столе в самом центре комнаты, в ярком круге света, она неодолимо притягивала к себе взор. Я открыл Библию и погладил пальцами выпуклые готические буквы, в свете свечи сверкавшие нарядным глянцем. Рядом с Библией я заметил большой пакет с бумагами. Срезав круглую красную печать перочинным ножом, я обнаружил в пакете подтверждающее мои полномочия письмо, написанное энергичным почерком лорда Кромвеля, переплетенный в кожу том «Комперты» и документы, относящиеся к монастырю в Скарнси.

Несколько мгновений я постоял у окна, глядя в сад, который в сгущавшихся сумерках казался таким мирным и спокойным. Близилась зима, и больше всего мне хотелось провести ее дома, в тепле и уюте. Но уже завтра я должен был снова отправиться в путь. Тяжело вздохнув, я растянулся на мягкой постели, с наслаждением ощущая, как расслабляются мои усталые мускулы. Завтра мне вновь предстояла длительная поездка верхом, а с каждым годом подобные испытания становились для меня все более трудными и мучительными.

Увечье мое стало заметно, когда я достиг трехлетнего возраста. Я начал сгибаться вперед и вправо, и никакие корсеты не могли этому воспрепятствовать. К пяти годам я превратился в настоящего горбуна, каковым и остаюсь по сей день. Я всегда завидовал мальчишкам и девчонкам, живущим поблизости от нашей фермы. Они могли бегать, прыгать и играть, а мне, неуклюжему увальню, оставалось лишь служить предметом насмешек. Нередко, заливаясь слезами, я взывал к Господу и даже корил Его за несправедливость.

Отцу моему принадлежали прекрасные пахотные угодья и пастбища неподалеку от Личфилда. Я был единственным сыном, ибо все мои братья и сестры умерли в младенчестве, и то, что его наследник никогда не сможет работать на земле, служило для отца источником постоянной печали. Я ощущал эту печаль особенно остро, хотя отец никогда не упрекал меня. Лишь однажды он спокойно заметил, что близится пора, когда старость и телесные недуги не позволят ему работать. Вскоре нам придется нанять управляющего, сказал отец. Он рассчитывал, что управляющий поможет мне справиться с хозяйством и после того, как я останусь один.