Похожий на собаку призрак приблизился, так что теперь Джеремия мог дотронуться до него рукой. Не зная толком, как следует вести себя в подобных случаях, он протянул к нему руку, как если бы перед ним была колли или овчарка. К его облегчению — он по собственному опыту, почерпнутому в подвалах Сирс-тауэр, знал, что Серые могли укусить руку, ведущую их, — собакообразная тень подошла еще ближе.

Это была определенно собака или какая-то разновидность волка. Когда она оказалась совсем близко, ее очертания стали видны более отчетливо. Джеремия любил собак: собака — друг человека, а на кошек у него была аллергия. Волки его тоже интересовали. Он подумал, каково было бы завести дома волчонка.

Холодный нос ткнулся ему в ладонь. Он хотел отдернуть руку, но передумал. Джеремия прищурился; у него практически не оставалось сомнений, что перед ним именно волк. У него была серая, серебристая шерсть. Величественный, умный, верный волк… впрочем, об этих его качествах пока приходилось лишь догадываться.

Волк заглянул ему в глаза и завилял хвостом.

Джеремия Тодтманн начинал догадываться, почему эти призраки так вились вокруг него. Это он сотворил волка. На свой собственный вкус. Это не был обман зрения: перед этим Джеремия дотронулся до него, это был лишь смутный, едва намеченный силуэт.

«Томас придавал нам устойчивости». Это было еще мягко сказано. Арос намекал ему на некую силу, которой наделен король, но до сих пор Джеремия не очень хорошо понимал, что он имел в виду. Он мог — в буквальном смысле — изменять их, особенно тех, у которых не было собственного четко выраженного облика. Возможно, со временем он сможет воздействовать на самого Ароса и даже на ворона.

Воздействовать на Ароса и на ворона! Похоже, картина начинала проясняться. Что если эти двое стремятся манипулировать им отчасти из страха, что когда он приобретет достаточно влияния, то их собственная власть окажется под вопросом? Что произойдет, если они не будут контролировать его? И что, собственно, произошло с его предшественниками?

Волк облизывал его ладонь. В глазах его угадывалось истинное блаженство. Единственной радостью Серого — пусть даже этот Серый всего лишь животное — был стабильный, устойчивый облик. Джеремия понял, что они подвержены воздействию слишком многих живущих в реальном мире и потому обречены постоянно менять обличье. Неудивительно, что в итоге они оказывались всего-навсего эфемерными тенями. Ни одна форма не могла завоевать доминирующего влияния. Только при условии, что представления достаточно многих живых людей о некоем существе или некоей личности — вроде Лохнесского чудовища или Мэрилин Монро — совпадали, Серые получали шанс существовать в более или менее стабильной оболочке. В старину, когда кругозор людей был куда более ограничен, все было проще. Серые были, как правило, эльфами, карликами, привидениями, драконами. Теперь же человеческое общество было перегружено информацией, и одни и те же образы в сознании разных людей имели разные коннотации. Возможно, собственно даром живого воображения обладали немногие, однако сильно расширился набор средств, способных стимулировать и направлять игру этого самого воображения. Кино, телевидение, книги, игры, новости…

Несчастным призракам, должно быть, все время казалось, что их разрывают на части.

— Привет, — услышал Джеремия.

Волк отскочил в сторону и злобно зарычал на вновь подошедшего. Это было то самое обезьяноподобное существо, которое Джеремия видел еще в «Бесплодной земле».

— По-моему… Арос… ищет тебя.

Джеремия пока не горел желанием снова встречаться с этим ходячим трупом, а потому поспешил перевести разговор на другую тему.

— Кто ты? — спросил он.

Красные глаза-семафоры часто заморгали. Поколебавшись, обезьяноподобный проронил:

— Я не Горацио.

— У тебя есть имя?

— Не-е… думаю. — Он снова принялся часто-часто моргать. — А что, я могу получить собственное имя?

«Можешь ли ты получить имя?»

— Имя? Ты хочешь, чтобы я дал тебе имя?

— Ты единственный…

Джеремия невольно улыбнулся. Стало быть, одной из его привилегий было нарекать их именами.

— Какое же ты хочешь имя?

Глаза его нового знакомого радостно вспыхнули. Джеремия видел, что тот лихорадочно пытается сообразить. Казалось, где-то в глубине его существа происходила отчаянная борьба. Не это ли имела в виду Мэрилин, говоря об устойчивости? Так ли уж необходимо Серым его присутствие?

— Любое, — наконец изрек обезьяноподобный. Глаза его затуманились.

Любое…

«Ему так не терпится получить собственное имя, что ему все равно, какое это будет имя. Я могу назвать его Моргенстрёмом — ему плевать».

Впрочем, такого Джеремия не мог пожелать даже врагу. Вся его жизнь была связана с Чикаго, и в детстве он не раз бывал и в зоологическом саду в парке Линкольна, и в Брукфилдском зоопарке. При виде этого призрака в памяти его ожили образы обитателей обезьяньих вольеров, которые юному Тодтманну казались сказочными. Как же звали того, более других поразившего детское воображение? У него было какое-то немецкое имя. Он вспомнил, что животное несколько лет назад погибло. Как его звали?..

— Отто?

— Это мое имя? — Глаза призрака снова радостно блеснули.

— Э-э… ты хочешь, чтобы это было твоим именем? — Конечно, можно было найти и получше… Будь у Джеремии время, чтобы подумать, он выбрал бы другое.

— Отто! — взревел обезьяноподобный; остальные, включая волка, поспешили ретироваться в туманной дымке. — Отто!

— Если тебе не нравится…

Тень приблизилась. Ее форма стала чуть более отчетливой. Джеремию Тодтманна уже не удивляло, что обезьяньи черты теперь преобладали.