На следующее утро Вероника заглянула в почтовый ящик. Записка исчезла. Но Астрид не дала знать о себе, и в саду Вероника ее в этот день не видела. Однако, проходя мимо по своим делам, заметила приоткрытое окно и решила: должно быть, старушка дома, заняла наблюдательный пост. И вдруг Вероника увидела, как прекрасны когда-то были и этот старый дом, и этот сад — ряд высоких берез, чьи бледно-фиолетовые почки уже набухли, готовясь распуститься, и плавный скат холма, обращенный к деревне. На западной стороне сада росло несколько черемух, а под ними — запущенная живая изгородь из сирени. Когда все это зацветет, будет очень красиво, подумала Вероника. А позади дома располагался маленький фруктовый сад, тоже заросший и неухоженный. Стволы яблонь покрывал серый лишайник, и лишь кое-где на голых ветках виднелись набухшие почки. Похоже, когда-то вдоль изгороди тянулись клумбы — Вероника заметила несколько нарциссов, пытавшихся пробиться сквозь поросль сорняков. Да ведь и мой сад тоже зарос, вдруг осенило Веронику. Потом она спросила себя: что значит «мой сад»? Ведь дом-то не ее, и сад тоже. Временами она спрашивала себя, как вообще очутилась здесь и что тут делает. В этой деревне. И в этом доме.

Целыми днями она перелистывала и освежала в памяти свои записи, что-то подправляла и добавляла. И каждый раз занятие это мгновенно затягивало ее, уносило в совершенно иной мир, который с каждым днем удивительным образом оживал, делался все яснее, будто течение времени придавало ему четкости.

Каждую ночь Веронике снился океанский пляж, но к утру она помнила свой сон какими-то крошечными обрывками. Однако воспоминание о нем сопровождало ее весь день.

Веронику поражало, что здесь, где ничто не связывает ее с прошлым, воспоминания сохраняют такую отчетливость и настолько реальны и полны жизни. Она наблюдала, как с каждым днем заброшенный соседский сад оживает и хорошеет, готовясь к лету, но перед ее внутренним взором снова и снова вставала и заслоняла все новозеландская растительность — вечнозеленые деревья похутукавы с красными цветами и новозеландский лен. Может быть, так и надо было — уехать от них так далеко, потому что издалека все покинутое видится отчетливее. Может быть, воспоминания и оживают на расстоянии. Но хотя Вероника и начала воскрешать прошлое, облечь его в слова пока еще не удавалось. Она просиживала за компьютером часами, и — безрезультатно. Задуманная книга упорно ускользала. С одной стороны, Веронику преследовали навязчивые воспоминания. С другой — она погрузилась в местную деревенскую жизнь. Это уже два мира, а третьим была книга, и вот получалось, что Вероника живет в трех мирах, тремя жизнями одновременно, но все они никак не связаны между собою.

Прошел еще день, и Вероника получила от соседки ответ — обнаружила его утром в своем почтовом ящике, хотя и не заметила, чтобы Астрид его туда клала. Конверт пожелтел от времени, полоска клея высохла, а почерк у Астрид хотя и оказался каллиграфический, все же было заметно, что она давно не бралась за перо и писала с трудом, да и слова, похоже, подбирала с трудом. Но главное — она ответила согласием.

«Милая Вероника, спасибо. Я так удивилась, когда обнаружила ваше письмо. Почта в моем ящике редкость, поэтому я отвыкла его проверять. Только представьте себе, как я обрадовалась: письмо, мне, лично, да еще приглашение. Конечно же, я его принимаю. От всей души».

Астрид согласилась прийти к Веронике на ужин.

Поразмыслив, Вероника решила обойтись без мяса. Погода выдалась совсем летняя, и лучше уж приготовить что-нибудь легкое. Она съездила в соседнюю деревню и в тамошней маленькой приречной коптильне купила три форели горячего копчения. А в местной лавочке накануне появились упаковки молодой картошки, правда привозной и потому непомерно дорогой, но Вероника все равно купила.

Теперь все было готово. Вероника решила, что лучше накрыть в кухне, у окна — приятнее есть при мягком вечернем свете. В распахнутое окно вливался весенний воздух, полный звуков и запахов близкой ночи: сильнее запахли цветы, потянуло сыростью — на траву выпала роса. Умолкли дневные насекомые и завели свою песенку ночные. К запахам травы и цветов примешивались кухонные ароматы — петрушка томилась в кастрюльке с картошкой, исходившей паром, остро пахли нарезанный лимон и сыр. Вероника откупорила бутылку новозеландского шардоне и налила себе бокал. Она встала у окна в ожидании гостьи и отхлебнула вина — и знакомый терпкий вкус распустился на языке. Яблоко, грейпфрут, ананас, фейхоа, масло, трава… даже специалистам не удавалось найти точное определение вкусу этого вина. Вероника смотрела в окно. Поля и холмы все еще заливали солнечные лучи, но солнце уже клонилось к закату, и природа по-вечернему притихла. Вероника впивала эту вечернюю тишь. Потом закрыла окно, оставив лишь небольшую щелку. Стекло тотчас запотело, и по нему побежали капли. В кухне играла музыка — «F"orkl"add gud», «Неузнанный бог» Эрика Ларссона [11] . Внезапно Веронике показалось, что все ее чувства слились в единое целое. Вечерняя тишина, кухонные запахи, вкус вина, музыка. Вероника с удивлением поняла, что на душе у нее мир и покой — и благие предчувствия.

Отставив бокал, она занялась приготовлением майонеза. Мутовкой взбила в миске масло, горчицу и желтки, для удобства опершись коленом на табуретку. Руки ее мерно двигались, играла музыка. И вдруг, без всякого предупреждения, на Веронику нахлынуло, а вернее сказать, обрушилось воспоминание. Они с Джеймсом на кухне в доме его матери. Смеются. Джеймс взбивает майонез. Готовит для нее. Это было в той, иной жизни, которая оборвалась. Его загорелые руки двигались непринужденно, ловко и проворно, просто загляденье, а сам Джеймс в это время рассказывал Веронике о том, какое чудесное будущее их ждет. Вероника замерла, ее рука бессильно повисла, сжимая мутовку.

Тут-то и раздались на крыльце шаги соседки. Вероника отложила мутовку и пошла отворять. В неярком свете лампочки в прихожей она увидела, что на Астрид белая мужская рубашка, от которой лицо ее казалось еще бледнее. Астрид протянула Веронике бутылку с темно-красной жидкостью и две маленькие рюмки, держа их за тонкие ножки. Вероника приняла подарки и под локоть ввела гостью в дом, а дверь захлопнула ногой.

В кухне Астрид отказалась садиться, подошла к окну и, привычным жестом заложив руки за спину, стала рассматривать свой собственный дом. А Вероника тем временем рассматривала Астрид, ее поредевшие седые волосы, сутуловатую спину. Белая рубашка была ей так велика, что полностью скрывала фигуру — как и та клетчатая, в которой Астрид ходила на прогулку, она свисала чуть ли не до колен. Рукава Астрид закатала, и оказалось, что кисти у нее неожиданно изящные и тонкие. Великоваты ей были и темные толстые шерстяные носки (она разулась еще в прихожей). Штанины мешковатых брюк потемнели от росистой травы. Вероника спросила:

— Будете вино?

Астрид чуть вздрогнула, но бокал взяла — осторожно, двумя руками. Пила она медленно, прикрыв глаза. И хозяйка и гостья молчали, лишь музыка заполняла кухню.

Они устроились за столом друг напротив друга. От миски с горячей картошкой поднимался горячий пар, и сквозняк из окна сносил его в сторону. Ярко розовела на блюде форель, обложенная ломтиками лимона, а рядом белел майонез в особой чашке. Был тут и кнекебрёд, и, в маленькой корзинке, ломти ржаного каравая местной выпечки, и масло, и сыр — такой зрелый, что крошился. За ужином Вероника немного рассказала Астрид о Новой Зеландии и о своей книге.