— Спасайтесь через люк, он под нами! — закричал старшина не своим голосом и тут же услышал, как Симион в последний раз обругал его матерным словом.

Кое-как пробившись к люку через эту путаницу человеческих тел и плавающих в воде одеял, сапог, сундуков, кастрюль, мешков, матрасов и т. д., то и дело задевая и ударяясь о них, Павеликэ, сопровождаемый воплями и руганью рыбаков, выбрался-таки из трюма и нырнул под палубой перевернувшегося куттера… Чуть не захлебнувшись, он в последнюю минуту успел выскочить на поверхность и медленно поплыл не прямо к берегу, а вдоль волн, к тому месту, где они казались меньше и тише. Через два часа пловец выбрался на песчаный берег и лишился чувств. Еще через несколько часов портовые власти узнали, что на берегу был найден и отвезен в больницу человек, который в бреду бормочет что-то о куттере, опрокинувшемся у волнореза, при входе в порт. Но лишь на третьи сутки, когда буря несколько улеглась, катер портового управления обнаружил, недалеко от берега, торчавший из воды нос погибшего куттера. Оттуда слышались стуки. Вернулись в порт, захватили топоры, молоты, долота и, проделав отверстие в борту, извлекли из куттера здоровенного, тяжеленного рыбака с белым лицом и мутными глазами. Это оказался Ермолай, которого, когда они опрокинулись, втиснуло водой в носовую каюту, где он и остался. Тяжесть помещавшегося в кормовой части дизеля продержала все это время нос куттера над водой с заключенным в каюте Ермолаем. В каюте было темно, воздуха становилось все меньше, но Ермолай выжил. Когда его перетащили на катер, он уселся, опершись локтями в колени и беспомощно опустив голову. Потом вдруг вскинул своими детскими глазками и проговорил слабым голосом:

— Папироски у вас не найдется?

Ему вложили в рот папиросу и зажгли ее. Один из матросов портового управления достал из кармана флягу с ромом и протянул ее Ермолаю, предварительно открутив пробку. Но ударивший ему в нос запах спирта заставил его вздрогнуть, еще сильнее побледнеть и оттолкнуть флягу:

— Я не пью, — прошептал он чуть слышно. — Воды бы, если есть…

Поднять куттер стоило немалого труда, хотя он и затонул на мелком месте — на глубине всего двух-трех метров. Волны, двое суток колотившие его о скалистое дно, разбили в щепки всю корму и повредили двигатель. Захлебнувшегося моториста нашли в машинном отделении; из трюма извлекли девять трупов, в том числе — Симиона Данилова.

Всю ночь ветер гнал их куда-то, но куда именно — они не знали. К утру Афанасие, выбившись из сил, бросил весла и лежал теперь без движения на дне лодки. Адам Жора впервые понял, что он действительно может погибнуть. Небо было железным, пепельно-черным. К нему, казалось, были подвешены тяжелые, чугунные тучи, приводившиеся в движение какой-то гигантской космической машиной, передачи, шестерни и ржавые исполинские валы которой были невидимы, хотя их лязг, скрип и грохот слышны были хорошо. Волны тоже казались чугунными, сталкивавшимися с невероятной механической яростью в чугунном море. Залетавшие в лодку тяжелые брызги били Адама в спину, как картечь. Весь окружающий мир представлялся ему железным, чугунным — из слабого, намученного, изболевшегося, уставшего человеческого мяса были только он да двое товарищей по несчастью. Неужто конец? Адам еще раз занес весла, которые держали их лодку против волны, — в последний раз… Его руки совсем обессилели; натруженные мышцы болели, отказывались повиноваться. Неужто конец?

Он ошибался. Еще не зная откуда взялась у него сила и сам удивляясь ей, он снова, механически, занес весла и вел их назад, несмотря на мешавший ему и толкавший их ветер. Вдруг его исхудалое, обросшее щетиной лицо, похожее, если бы не глаза, на обтянутый кожей череп, осветилось испуганной, изумленной и в то же время торжествующей улыбкой. Улыбался он бессознательно, потому что все внимание его было поглощено тем, что он только что, к своему величайшему удивлению, обнаружил и в чем еще не был окончательно уверен. «Если хватит сил… Но как знать, сколько у меня еще осталось силы? Что я такое? — Человек. И силы, значит, у меня человеческие. Но если человек чего-нибудь очень захочет, если сумеет найти эту скрытую в нем энергию, то и силы его удвоятся: сколько ему нужно, столько и будет. Стоит только захотеть».

Адам еще не был уверен, не бредит ли он от усталости и изнурения, не родилась ли в его мозгу эта мысль от непрерывной тряски и качки. Одно было несомненно — это то, что всего его охватила безумная, дикая радость одержанной победы. Почему же он так торжествовал? Неужели только потому, что ему в голову взбрела эта забавная мысль, которая, к тому же, могла быть просто бредом? «Адам, ты, кажется, сходишь с ума, — сказал он самому себе, забывая об усталости и опять занося весла. — Неужели ты воображаешь, что твои силы неистощимы? Все твои рассуждения — вздор, Адам. Еще немножко и ты утонешь, потом сгниешь в воде и, по крайней мере, успокоишься — забудешь о том, что ты всемогущ…» Адам вздрогнул, но тут же спохватился: «Ну тебя к черту, проклятое сомнение! Конечно, если тебя слушать, то обязательно утонешь! А я вот возьму да задам тебе загадку, на которую ты не сразу ответишь: всякая мысль бывает хороша или плоха постольку, поскольку от нее бывает польза или вред. Иначе говоря, все решает практика. Сомнение — верный путь к гибели, а моя мысль — к жизни! Вот теперь и посмотрим, кто прав!»

Где-то, в глубине сознания, под этой мыслью, скрывалась другая, коварная: «Если правым окажется сомнение, то выйдет, что я его надул, потому что свою правоту доказывать ему будет некому, — мне тогда уже будет на все наплевать, а тем более на него; Вот и получится, что я его надул!» Адам чуть не рассмеялся — конечно, все это было порожденным голодом и усталостью бредом, — но снова занес весла и опустил их в пепельно-черную воду…

Емельян, который все время сидел согнувшись, опустился на дно лодки и, передвигая локтями и коленями, подполз к Адаму.

— Конец! — крикнул он, поднимая к нему мертвенно-землистое лицо и полный безнадежности взгляд.

Адам покачал головой: нет! Говорить он уже не мог — на это не хватало сил.

— Конец! — повторил Емельян, произнося это слово, как непререкаемый приговор, и вкладывая в него все свое отчаяние.

Адам опять отрицательно покачал головой.

Емельян оперся на локоть и со стоном опустил голову, потом снова поднял глаза:

— Дети… Никогда я их больше не увижу…

Адам молчал, продолжая работать веслами.

Грести было особенно трудно, потому что ветер теперь гнал их в обратную сторону, к тому же лодку так сильно качало, что одно весло постоянно оставалось в воздухе, а другое наполовину зарывалось в воду и тогда гребцу приходилось работать одной рукой… Кроме того, в его душу опять начинало закрадываться сомнение: «Ты увидело, что я тебе не поддался и решило действовать окольным путем, — препирался с ним Адам. — А? Ты проникло в Емельяна, ты затуманило его взор, ты заговорило его языком! По твоему выходит, что я тоже никогда не увижу своего ребенка, никогда больше не увижу Ульяны! Прождав столько лет и вкусив малую толику счастья, я потеряю ее навсегда! Ульяна! Ульяна!»