Шрифт:
— Ну, а Трофим? — сердито спросил Евтей. — Трофим-то в это время что делал? Видишь, какой ты вздор мелешь!
— Трофим, сам знаешь, был дурак и мямля. Пока он сообразил, что нужно делать, Филофтей уже был готов. Попробовал, конечно, а тот его веслом огрел и конец.
Наступило молчание.
— На его счастье был шторм. Повезло негодяю. Никто на него не подумал, а удивиться, конечно, удивлялись — все удивлялись…
Прикопа трясло как в лихорадке. С моря дул холодный ветер, от которого сухо шелестела листва на лозе. Шум прибоя заглушал стрекотавших в траве кузнечиков.
— А может, конечно, и так все было, как он рассказывал, или еще как-нибудь, — нехотя проговорил Прикоп. — Кто знает? Мне просто взбрело на ум…
Он погрузился в мрачное молчание. Хотелось курить, но лень было идти за папиросой. Чего-то словно не хватало, словно он потерял что-то или о чем-то позабыл…
— Что же он, разве такой человек? — сердито спросил Евтей.
— Отчаянный, — ответил Прикоп. — Это-то уж наверно известно, — прибавил он решительно. — В драке — сатана; упаси бог с ним не поладить.
— Вздор! — презрительно фыркнул отец.
— Вздор? Пойди посмотри на Симиона.
— На какого еще Симиона? — огрызнулся Евтей, тряся бородой и тараща глаза на сына. — Будет тебе трепаться-то. Все врешь!
— Сам увидишь. Иди полюбуйся!
Симион находился в состоянии полуяви, полусна. Ему чудилось, что он дерется с какими-то неизвестными людьми, что у него выбили все зубы и вместо выпавших, выросли новые; что в доме пожар и что пламя слепит его. Сквозь все это слышались странно-спокойные голоса отца и брата. Он, наконец, проснулся. Огромные тени Евтея и Прикопа занимали полстены. Оба стояли у кровати. У отца в руках была лампа, которая ярко освещала его рубаху и вплетала ему в бороду сверкающие золотые нити. Он строго, из-под насупленных бровей, смотрел сверху вниз на Симиона. Сквозь расстегнутый ворот на волосатой груди виднелся серебряный крестик. Рядом с ним Прикоп, в свой красной рубахе и исподних, казался худым и чужим. Он смотрел на Симиона глазами человека, которому совершенно наплевать на то, что он видит, и то и дело оглядывался на отца, словно ожидая чего-то или желая прочесть что-то на его лице. Лампа чуть заметно покачивалась в руке у Евтея, заставляя дрожать лежавшие на стене тени. Старик повернулся и вышел, сопровождаемый Прикопом, и комната осталась в темноте. Все стихло; слышно было только, как шуршали по полу тараканы. В воздухе стоял запах плесени и сырости. Симион опять сунул всклокоченную потную голову под одеяло и погрузился в мучившие его сновидения.
VIII
В ту ночь Евтей чуть не до самого рассвета проговорил с Прикопом. На следующий день начальник жандармского поста в Даниловке зашел в корчму выпить рюмку цуйки [3] перед обедом. Корчма помещалась в большом здании с порыжевшей от ржавчины крышей и широченной стрехой, образовывавшей навес, который поддерживали столбы. Под этот навес свободно можно было поставить целый воз. Сюда, в тень, Евтей вынес два столика. За один из них уселся жандармский фельдфебель и стал смотреть, как по пыльной сельской улице, скрипя, едут возы, как играют ребятишки и грызутся собаки, как плетется, шатаясь, пьяный рыбак в запыленных до самого верху сапогах, как идут, обнявшись, девушки в розовых платках и поют какую-то удивительную песню в три голоса, — словом, на все, что можно было видеть в этот час и в это время года в Даниловке.
3
Цуйка — водка.
Но Евтей не надолго оставил его в покое.
— Пожалуйте в заведение, господин фельдфебель, — сказал он, появляясь на пороге. — Что вам там сидеть? Видите, как мухи кусаются, — к непогоде. Да и чище внутри-то!
Фельдфебель поднялся по каменным, стертым и выбитым посередке, ступеням и оказался в большой полутемной комнате. Железные ставни были прикрыты и свет проникал лишь через дверь и выходившее во двор окно. Стойка блестела мокрой жестью. На одной из стен висели большие портреты в рамах — король со всеми звездами, крестами и медалями на груди и королева в жемчужной диадеме и жемчужном ожерелье. Пахло вином, цуйкой, бочками. С потолка свисали связки сухих фиговых ягод, рожков, восковых свечей. Полки были заняты коробками с разной бакалеей, пакетами папирос и спичек, ламповыми стеклами и т. д., но главным образом бутылками с разноцветными жидкостями: желтой, зеленой или просто бесцветной.
Сильнее всего пахло вином и бочками в том углу, где зияло отверстие с откинутой в сторону железной крышкой — вход в погреб. В этот-то угол и посадил Евтей своего гостя.
— Семка! — кликнул он мальчика, — принеси цуйки — знаешь, той, про которую я говорил. Бери свечку, поворачивайся.
Не прошло и полминуты, как он уже кричал ему вдогонку:
— Готово?
Потом, не обращая больше никакого внимания на Семку, запуганного, босого мальчугана, спускавшегося с зажженной свечой в погреб, — Евтей взял ложку, зачерпнул икры из бочонка, выложил ее на тарелку, нарезал хлеба, достал два стакана и поставил все ото перед фельдфебелем. Семка, между тем, вернулся с полной кружкой цуйки. Хозяин, тяжко вздохнув, подсел к гостю и налил стаканы:
— На косточках цуйка-то. Вроде как миндальная — увидите.
И прибавил, разглаживая бороду:
— Еще в тот год ее выгнал, когда мой старшой родился, Прикоп…
— Старая, стало быть, она у тебя, дядя Евтей?
Хозяин важно кивнул своей истуканьей головой:
— Двадцатипятилетняя. Кушайте на здоровье… Икорки пожалуйте: свежая.
— Без тебя пить не стану, дядя Евтей!
Хозяин перекрестился на занимавшую восточный угол полку с хлебной водкой, керосиновыми лампами и макаронами, поднял свой до краев налитый стакан и, торжественно произнеся: «Дай бог счастья!» — опрокинул его в глотку. Потом вытер усы и бороду и посмотрел на гостя, который пил маленькими глотками, давился и усиленно дышал, пытаясь остудить обожженное горло.
— Вот так цуйка! — проговорил, наконец, фельдфебель. — Чистый огонь!
— Мужицкая, — с напускной скромностью ответил Евтей и налил еще по стакану.
— Еще икорки возьмите. Ну, дай бог!
Фельдфебель просидел с хозяином много часов и вышел из корчмы лишь тогда, когда солнце, низко склонившись над степью, зажгло золотисто-зеленые купола даниловских церквей. Красный, потный, с мутными глазами, он поправил карабин на плече, подтянул пояс и не допускавшим никаких возражений голосом крикнул хозяину: