Филофтей, весь мокрый от морской воды и пота, ворчал, наживляя очередной крючок:

— Сразу видно, что сирота, вдовий сын! Без отца рос, некому было лупить — человека из тебя сделать. Был бы жив Павел, ты бы безбожником не вышел. Еще удивительно, как ты до сих пор мать не бьешь — такой стал упрямый, да злой, да проклятый…

Наживив, он с сердцем бросил крючок в воду. Адам беззаботно хохотал.

— Не осуждай меня, дядя Филофтей, — сказал он, скаля белые, крепкие зубы, — осуждать грех, ты за это, когда помрешь, в рай не попадешь. Да и при жизни побить могут.

Глаза у него потемнели и казались почти черными. Слегка испуганный завязавшейся ссорой, Трофим упорно молчал. Но Филофтей как-то сразу замкнулся, ушел в себя:

— Согрешил… прости меня… — проговорил он и снова принялся за снасть.

Никому и в голову не могло прийти, что этот богатырь боится драки с Адамом. Парень сам хорошо знал и понимал, что Филофтей сдерживается только из смирения, хотя видно было, что внутри он весь кипит. «Что с ним, чудаком, поделаешь? — думал Адам, продолжая работать веслами. — Подрались бы лучше — может и полегчало». Тяжело дыша, он утер рукой лицо и уже другим голосом обратился к Филофтею:

— Слушай, дядя Филофтей, ты разве не видишь, что нынче в море?

— А что делать? Может, ты скажешь, умник, — пробормотал рыбак, не поднимая головы.

— Бросить к черту снасть и грести к берегу… — ответил Адам, подумав.

Филофтей пожал плечами:

— Если мы бросим снасть, то Евтей подаст на нас в суд за порчу имущества, а пока будем грести — часа за три, за четыре, и так все решится… Был бы ты мой сын, я бы тебе набил морду, чтобы знал, как старших учить… Матери, небось, с тобой не сладить.

— Чтоб ты знал, дядя Филофтей, — с жаром возразил Адам, — если мне мать в огонь броситься велит, я брошусь, прогневается на меня — я перед ней неделю на коленях простою! А битьем от меня ничего хорошего не добьешься, так и знай!

Красный как рак он мрачно заработал веслами, но вдруг вышел из себя и крикнул, сверкнув глазами:

— Чтобы ты, туды твою в бога мать, ни слова о ней больше не говорил, святоша преподобный!

Филофтей, весь налившись гневом, уже готов был упустить снасть, сорваться с места и, отпихнув Трофима, броситься с кулаками на обидчика, тем более что Трофим вовсе, по-видимому, не собирался их разнимать, но вдруг смяк, глубоко вздохнул и проговорил густым басом:

— Ты, видно, совсем от веры отрекся… бога только в сквернословии и поминаешь!

Адам нахмурился, стиснул зубы и ничего не ответил.

— В последний раз ты со мной в море выходишь, так и знай, — продолжал Филофтей голосом, в котором звучало сожаление, — слишком уж ты от рук отбился, да и в бога больше не веруешь…

— Найду с кем рыбу ловить, не бойся… — буркнул сквозь зубы Адам.

Ему стало грустно. Молча работая веслами, он иногда украдкой посматривал на Филофтея, словно собираясь что-то сказать, но всякий раз раздумывал и продолжал мрачно, с досадой грести. На этом все разговоры кончились; изредка слышался лишь усталый шепот Филофтея:

— Держи правее…

Сонно плескались волны о борта; кругом дремали необъятные морские просторы; время летело незаметно среди этого оцепенения; воздух становился все суше, все горячей, так что казалось иногда, что нечем дышать. Но вот где-то на северо-западе глухо и протяжно дрогнуло что-то, и оттуда, как сквозь вату, донесся приглушенный раскат грома, показавшийся рыбакам далеким пушечным выстрелом.

Беззвучно скользили и качались размякшие, закруглившиеся волны. Они были теперь мутные, пепельно-зеленые, с тусклыми отблесками — словно и вода в них была другая, не из того же моря.

Со всех сторон на горизонте выросли причудливые башни облаков, напоминавшие то гигантские пирамидальные тополя, то каких-то ватных великанов, собравшихся на совет вокруг маленькой затерянной среди волн лодки. Ногами великаны упирались в стоявший над морем голубовато-пепельный туман… Рыбаки перестали работать. Не бросая весел, парни смотрели то на этих невиданных чудовищ, то, — с невольной тревогой, — на Филофтея. Он закончил осмотр снасти и стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока, у последней банки мерно качавшейся лодки. Его тяжелый взгляд, которого так боялись люди, был устремлен теперь на небо и на водную даль. Но здесь ничто его не боялось. Кольца туч, медленно собирались над морем, словно кто-то надвигал крышку на огромный кипящий котел воды, постепенно все более успокаивающейся. Филофтей обвел глазами горизонт, потом поднял голову и пристально посмотрел на небо: оно было бледно-голубым, почти белым. Он еще раз глянул вокруг: неужто нигде нет просвета, неужто ниоткуда не повеет прохладой? Нет — все кругом было погружено в светлую, пепельно-розовую дымку, под которой словно тлели невидимые угли.

Нет, просвета нигде не было; Филофтей, сразу как-то потемнев в лице, перевел взгляд ближе, на колыхавшиеся у самой лодки волны. Тут-то он и увидел птицу. Гребцы, внимательно следившие за каждым его движением, тоже ее увидели. Это была совсем небольшая черная птица с узкими, длинными крыльями. Летела она над самой водой, ловко скользя и лавируя среди поднимавшихся и опускавшихся волн. Море становилось все спокойнее, и она летела так низко, что то и дело исчезала в промежутке между двумя волнами, но лишь с тем, чтобы тотчас же появиться снова и стрелой пролететь над светящейся пучиной, расправив свои неподвижные, узкие черные крылья. Филофтей посмотрел на нее, как она льнет к воде, носясь ниже волн, безрадостно улыбнулся и чуть слышно пробормотал: