– Стойте на месте. Ничего не трогал?

– Как можно! – испугался Гудков. – Даже близко не подходил!

– Твоя? – показал опер на корзину с опятами.

– Так точно.

– Не его же, в таком прикиде по грибы не ходят, – с хмурой усмешкой подтвердил водитель.

– Два выстрела, в затылок, в упор, – прокомментировал опер, склонившись над трупом. – Затрахаемся гильзы искать… Совсем холодный, окоченение полное, с ночи лежит, – заключил он, тронув руку убитого.

– Часы! – сказал Гудков. – У него были часы!

– Какие часы? – удивился опер.

– Не знаю. Не разглядел.

– Где же они?

– Откуда мне знать? Может, кто набрел и снял. Меня часа два тут не было.

– Путаешь ты что-то, отец, – с сомнением проговорил опер. – Рука-то правая. Кто же на правой руке носит часы? Может, привиделось тебе со страху?

– Может, и привиделось, – не стал спорить Гудков.

– Ну, посмотрим, с кем мы имеем дело…

Опер с усилием перевернул тело на спину. Худое лицо с низким лбом и трехдневной модной щетиной, неестественно черной на мертвенно бледной коже. По лицу ползали мелкие муравьи. Пол лица и один глаз были залиты загустевшей кровью, натекшей с затылка, другой, круглый, смотрел мертво, жутко. В крови был и воротник белой рубашки с черным галстуком-бабочкой.

Опер извлек из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник и удивленно присвистнул:

– Ого!.. Петрович, сколько у тебя при себе бабок?

– Ну, стольник, а что? – отозвался водитель.

– Не умеешь жить.

– А ты умеешь?

– И я не умею. Вот как надо. – Опер продемонстрировал содержимое бумажника – стопку стодолларовых купюр. – На мелкие расходы. Нормально, да?

– Круто. Сколько там? Не меньше штуки?

– Больше. Полторы. Во люди живут!

– Живут, – согласился водитель. – Только недолго.

– Это верно, – усмехнулся опер. – Что же это за гусь?

Он раскрыл красную книжицу с золотым гербом и выругался. Молча показал удостоверение водителю, приказал:

– Жми к тачке, доложи. Нет, я сам.

И напрямую, через кусты, ломанулся к дороге.

– Ну, удружил, отец! – с досадой бросил водитель. – Не мог какого-нибудь бомжа найти? Теперь жди – пока из прокуратуры приедут, начальства налетит, как мух. На полдня мороки. А мы, между прочим, всю ночь дежурили.

– А этот кто? – осторожно поинтересовался Гудков. – Если не секрет?

– Какой на хер секрет! Завтра об этом будет во всех газетах. Может, и по телику покажут.

– Да кто он?

– Депутат Госдумы.

В тот же день уголовное дело об убийстве депутата Государственной думы России Сорокина Сергея Анатольевича, 1960 года рождения, постоянно проживающего в городе Туле, возбудил прокурор Тульской области, но уже на другой день оно было затребовано в Москву и принято к производству Генеральной прокуратурой. Решение это в Туле восприняли с нескрываемым облегчением.

Сорокин был давней головной болью тульской милиции и прокуратуры. Единственный сын уважаемых в городе родителей, главного инженера военного завода и заведующей кафедрой пединститута, он с детства отличался буйным нравом и стремлением верховодить. Еще в школе имел два привода в милицию за драки на дискотеках. Школу окончил средне, но сумел поступить в Тульский политехнический институт. Как все понимали – с помощью родительских связей. Не проучился и курса, был отчислен в связи с уголовным делом по обвинению в групповом изнасиловании иногородней студентки. Дело замяли. Несмотря на протесты матери, отец пошел к военкому и настоял, чтобы сына немедленно забрали в армию.

Служил Сорокин в погранвойсках, в 201-й дивизии, охранявшей таджико-афганскую границу. Всего два года назад из Афганистана вывели советские войска, обстановка на границе была напряженная, ночи не проходило без перестрелки с бандами наркокурьеров. Сорокин проявил себя с лучшей стороны, командир части даже написал письмо родителям, поблагодарил за то, что так хорошо воспитали сына. Но после демобилизации сын в родительский дом не вернулся, так и не простил отцу предательства. Снял комнату в частном доме на окраине, устроился охранником в один из первых в Туле частных банков, но и оттуда вскоре ушел.

А между тем жил на широкую ногу – хорошо одевался, купил «Жигули»-«семерку», часто бывал в ресторанах. На какие средства, стало понятно, когда милицейская агентура донесла, что в городе появился необычный наркотик – черный кашгарский план, смолянистое вещество, похожее на пластилин, изготовляемое из индийской конопли. Его подмешивали в табак и курили. Подторговывали планом цыгане, им продавал Сорокин, а ему привозили из Душанбе два прапорщика, бывшие сослуживцы по 201-й дивизии, и доставляли посылками знакомые летчики военно-транспортной авиации. Откуда этот план, тоже было понятно – его забирали у задержанных на границе наркокурьеров.