О падении герцога Моро, случившемся в 1499 г., когда Милан был захвачен войсками французского короля Людовика XII, в записях Леонардо лишь краткое сообщение, без каких-либо эмоций. Словно не было ни верениц пышных придворных празднеств и торжеств, ни задушевных бесед с правителем, ни совместных проектов… Леонардо считал художника настолько выше сильных мира сего, что, похоже, видел во властителях лишь источник существования творческого человека (увы, существования далеко не всегда безбедного и безоблачного). И современники, и потомки упрекали художника в циничной готовности служить «тому, кто платит», каким бы кровавым тираном ни являлся наниматель. Да, Леонардо не Данте, у которого душа болела за родную Флоренцию. Душа Леонардо заполнялась не переживаниями событий в обществе, даже не раздумьями о нормах нравственности, морали, не размышлениями о справедливости. Его интересовало только одно: божественная сила ума, мощь человеческого интеллекта, безграничные возможности мысли. У него были собственные представления о нравственности, которую он понимал как деятельность: нравственно создавать новое, проникать в тайны бытия. Только бесконечное совершенствование угодно Богу, изначально заложившему в человека способность к развитию. А кто даст деньги на то, чтобы личность могла свободно развиваться, совершенно не важно: пусть это будет хоть Сфорца, хоть Борджиа, все равно, ведь они лишь средства для продвижения по пути к совершенству. Цель оправдывает средства: такое понимание было свойственно в ту эпоху многим, не только Леонардо. Вся страсть, все эмоции художника подчинялись только стремлению познать те пределы, которых может достигнуть смертный, проникая в замысел Творца.

Уже в 1498 г., предчувствуя политические катаклизмы, Леонардо решил вернуться во Флоренцию, ведь в лице Лодовико Сфорца он терял мощного покровителя. Однако к этому времени он уже был известен, и не только в Италии, – толки о «Тайной вечере», словно круги по воде, разошлись по культурной Европе. Очевидно, Людовику XII также хотелось иметь произведение Леонардо, и в октябре 1499 г. он сделал художнику заказ на тему «Святая Анна с Девой Марией и Младенцем Христом». Но эта работа остановилась на стадии эскиза. Теперь мы знаем его как «Картон Бурлингтонского дома» (Национальная галерея, Лондон).

Покинув Милан, Леонардо по пути заглянул в Мантую, чтобы ознакомиться с фресками Андреа Мантеньи. Там он оказался в гостях у маркизы Изабеллы д’Эсте, жаждавшей заполучить свой портрет его работы или на худой конец хоть какую-нибудь его картину. Кстати, Изабелла пыталась завладеть «Дамой с горностаем», даже писала Чечилии Галерани, просила прислать портрет – на время, конечно же, – но та благоразумно воздержалась. Леонардо не вдохновился внешностью маркизы (туповатое выражение лица, хищный взгляд, вялый подбородок простолюдинки – картон с наброском он все же сделал в 1500 г., и ныне он хранится в Лувре), но пришлось немало постараться, чтобы избавиться от навязчивого гостеприимства. Затем живописец двинулся в Венецию, где познакомился с Джорджоне, на которого оказал огромное влияние.

Венецианцы, стремившиеся подготовиться к возможному нападению турок, нуждались в Леонардо как инженере. Он дал им несколько ценных фортификационных советов и принялся изобретать агрегаты для… подводного боя: ни много ни мало подводную лодку и водолазный костюм. Однако спустя три месяца он вдруг (для потомков это выглядит как «ни с того ни с сего», а документов не сохранилось) покинул Венецию, испытывая странное чувство, чрезвычайно похожее на отвращение к живописи. Его путь наконец лежал во Флоренцию.

А Флоренция переживала последствия владычества диктатора Савонаролы, который в 1494 г. захватил власть в республике. Он сверг Пиеро II Лоренцо де Медичи, сына Лоренцо Великолепного, и на пять лет установил в городе свои порядки. Савонаролу еще в бытность монахом возмущало общеитальянское падение нравов, и он намеревался покончить с развратом в краткие сроки и жестокими методами. Страстный проповедник и воинствующий обличитель, фанатик и борец с мирскими властителями, он угрожал итальянцам скорым концом света. Апокалипсис, возвещенный неистовым ревнителем благочестия, так и не наступил, в 1498 г. Савонаролу повесили, а тело его сожгли, но во что превратилась благодаря его проповедям Флоренция, столь недавно бывшая столицей искусств! Живопись Савонарола считал проявлением преступной роскоши. В годы его правления на «кострах покаяния» вместе с драгоценностями и древними манускриптами гибли картины из множества блистательных домашних коллекций, кисти непревзойденных мастеров, в числе которых Сандро Боттичелли, издания Бокаччо и Петрарки. Нескольких лет хватило, чтобы извести флорентийскую школу почти под корень. Некоторые художники, потрясенные проповедью Савонаролы, увлеклись религиозной живописью – само по себе это не препятствует развитию мастерства, но поиски новых приемов и решений никого больше не интересовали.

Весной 1500 г. Леонардо прибыл во Флоренцию. Лишь две звезды горели на пустом небе обескровленного города – Филиппино Липпи, чью манеру письма Леонардо считал неправильной, и Микеланджело, двадцатипятилетний гений, соперник и завистник, доставивший мастеру из Винчи немало мучительных часов: титаны Возрождения яростно ревновали друг друга к славе.

Ревность достигла апогея, когда оба получили – и, разумеется, приняли – от республиканского правительства, установившегося в городе после свержения Савонаролы, грандиозные заказы на росписи стен зала заседаний в Синьории. Леонардо должен был выполнить сюжет «Битва при Ангиари». Снова – сотни подготовительных эскизов, зарисовок. Он ставил формальные задачи, которых еще никто никогда не решал и даже не задумывался, возможно ли подобное… Проводил эксперименты с красками, грунтами, композиционные поиски, предложил небывалую трактовку темы войны… Современники повествовали, что Леонардо, изобразив столкновение двух кавалерийских отрядов, передал все бессмысленное зверство бойни, тогда как Микеланджело, напротив, стремился показать триумф и торжество победителей. Но все это ныне лишь дымка легенды, ведь стенопись, не законченная художником, не сохранилась, да и не могла сохраниться: стремясь высушить грунт, Леонардо выставлял жаровни и ошибся в расчетах. Краска, пересохшая в нижних частях изображения, отсыревала в верхних, и работа вновь, как и в случае с «Тайной вечерей», гибла на глазах своего создателя.

Правда, реставратор Маурицио Серачини считает, что она не погибла. Согласно его расчетам, существующая ныне внутренняя стена зала Синьории – поздняя, за ней – пустое пространство, а еще глубже находится более древняя стена, на которой ждет своего часа великая работа Леонардо. Чтобы проверить это, надо хотя бы частично разобрать существующую стену: зонд с фотокамерой сфотографирует то, что кроется за новой кладкой. Но пока флорентийские власти на эксперимент не решаются.

Быть может, антивоенная направленность «Битвы при Ангиари» имела биографические истоки. К началу 1500-х гг. относится краткая служба Леонардо герцогу Чезаре Борджиа, одному из самых кровавых итальянских тиранов (притом что ни Медичи, ни Сфорца не были милосердными человеколюбивыми ангелами). С одной стороны, Борджиа предоставил художнику неограниченные полномочия – тот мог ездить, где и как хотел, под предлогом создания военных машин и сооружений, и наблюдать, что хотел. Притворяться Леонардо не пришлось – его, выпускавшего птиц на свободу и отказывавшегося поедать мясо животных, действительно притягивали и военные машины, способные истребить множество людей, и крепости, и вооружение… Но бессмысленные казни отвратительны, тирания ужасна, а вдобавок собственная свобода Леонардо оказалась под угрозой: Борджиа любил подгонять своего мастера, который, как известно, больше всего ненавидел спешку.

Во Флоренции Леонардо работал над чертежами летательных аппаратов, изучал строение птичьего тела. Параллельно он нарисовал не дошедший до нас картон «Святая Анна» (1501–1502), создал еще несколько работ на этот же сюжет и написал портрет знатной горожанки, супруги купца Франческо ди Бартоломео дель Джокондо моны (или мадонны, как звали в то время высокопоставленных синьор) Лизы (1503–1506, Лувр, Париж). В наши дни слова о «загадочной улыбке Джоконды» вошли в пословицу.