Входит, например, в цех главный инженер, подзывает двух работниц и ведет с ними в сторонке разговор. «Попробуйте вы вдвоем работать на трех станках. Вот увидите, как это легко. Я вам сейчас покажу…» Обе работницы опускают головы. Пьеретта издали тревожно следит за ними. Наконец одна из соблазняемых заявляет: «Поговорите, пожалуйста, с нашей делегаткой. Как она скажет, так мы и сделаем». Все смотрят на Пьеретту. Она вздыхает с облегчением: выиграно еще одно сражение.

Я пытаюсь представить себе, какова с виду эта молодая воительница.

— Какая она? — спрашиваю я у итальянца. — Ну вот она работает в профсоюзе… А вообще-то в жизни что она собой представляет?

Красавчик, смеясь, смотрит на меня:

— Да, наверно, ты встретишься с ней когда-нибудь. Сам увидишь.

Красавчик передал мне от имени Пьеретты Амабль приглашение на бал, который ежегодно устраивает в Клюзо местная секция Коммунистической партии Франции.

Несколько месяцев спустя, когда обстоятельства свели нас, Натали Эмполи, дочь крупного лионского банкира Валерио Эмполи, рассказала мне, как случилось, что и она тоже попала на этот бал в Клюзо, и как прошел для нее этот вечер.

В сопровождении своей дальней родственницы Бернарды Прива-Любас, с которой Натали была почти неразлучна, она приехала в тот день из Лиона в гости к своему сводному брату Филиппу Летурно, решив провести воскресный день в тихом маленьком городке.

Филипп Летурно по отцу — родной внук Франсуа Летурно, бывшего владельца прядильно-ткацкой фабрики в Клюзо, а по матери он внук Амедея Прива-Любас, ардешского банкира, пасынок лионского банкира Валерио Эмполи; он был прислан правлением АПТО для прохождения стажа в должности директора по кадрам на фабрику в Клюзо — одно из многих предприятий этого акционерного общества во Франции и за границей.

Филипп долго не мог смириться с таким назначением, ибо имел склонность к искусству, к литературе, к философии. Но мать предъявила ему твердое требование: один год в Клюзо и один год в американском филиале АПТО; о дальнейших планах относительно сына она пока умалчивала.

Филипп упорно сопротивлялся, но, когда ему пошел двадцать четвертый год, мать перестала давать ему средства на содержание и он попал в полную зависимость от Натали, дочери его отчима Валерио Эмполи от первого брака, двадцатитрехлетней девицы, которая сама распоряжалась своим состоянием. Натали была больна чахоткой, но отказывалась лечиться; Филиппу она давала денег и взамен требовала только одного — чтобы он сопровождал ее в ночных вылазках в увеселительные заведения; но, так как она пила мертвую, обязанность участвовать в ее похождениях стала для него обузой. Он предпочел покориться матери и вот уже месяц занимал назначенный ему пост.

Работа директора по кадрам заключалась в подписывании отношений и распоряжений, которые приносил к нему в кабинет господин Нобле, начальник личного стола, прослуживший на фабрике больше тридцати лет. Все свободное время Филипп Летурно читал, мечтал или сочинял стихи. В конторе он проводил три-четыре часа в день. Но даже если бы он вообще там не бывал, никто бы этого не заметил. Его предшественник заглядывал в контору только два раза в неделю, всякий раз на два часа, да и те посвящал чтению брачных объявлений во «Французском охотнике»; говорили, что он вел деятельную переписку с многочисленными дамами, сообщавшими о себе через газету сведения вроде следующих: «Брюнетка, довольно полная, тридцати пяти лет, имеющая состояние, желает выйти замуж за жандарма или отставного железнодорожного служащего». Впрочем, он вполне довольствовался подробным выяснением в письмах взаимного сходства во вкусах и склонностях. Пост директора по кадрам на фабрике в Клюзо принадлежал к числу тех традиционных синекур, которые предназначались для ставленников правления АПТО.

Натали привезла бутылку виски и, одна выпив половину, пожелала непременно «что-нибудь предпринять».

— Ну что ты обычно делаешь по воскресеньям? — допытывалась она у Филиппа.

— И в воскресенье и в будни ложусь спать в девять часов вечера, читаю, пока не засну.

— Поедем обратно в Лион, — предложила Бернарда. — Возьмем с собой Филиппа. Он выпьет с нами в каком-нибудь веселом местечке, а завтра утром вернется поездом…

— Ах нет! В Лионе все ужасно скучные, не лучше немцев, — запротестовала Натали. — Таких закоренелых провинциалов только в Мюнхене еще увидишь. Mitteleuropeische [10] нравы начинаются в Лионе…

И Натали принялась распространяться на эту тему. Она уже немало попутешествовала на своем веку и любила насмешничать по поводу тех стран, в которых побывала.

— Ну тогда поедемте в Шарбоньер, попытаем счастья в рулетку, соблазняла Бернарда.

Бернарда, особа двадцати восьми лет, принадлежала к обедневшей ветви семейства Прива-Любас. Она никогда не играла на собственные деньги, которые с трудом зарабатывала в своем родном городе перепродажей антикварных вещей. Натали была азартным игроком, и, когда ей везло, Бернарда, нахально воруя у нее жетончики, тоже делала ставку; ей случалось таким манером без малейшего для себя риска срывать солидные куши. Она называла этот способ «играть дуплетом».

— Я уверена, что и в Клюзо найдутся какие-нибудь развлечения, упрямилась Натали. — Неужели здесь даже по воскресеньям заваливаются спать в восемь часов вечера?

— Давайте спросим у Нобле, — сказал Филипп.

Мысль была вполне логичная. Нобле выполнял за него всю работу в конторе, Нобле нашел для него приходящую прислугу и подыскал ресторан, Нобле оберегал его покой, так как попасть в кабинет директора по кадрам можно было только через комнату, где сидел начальник личного стола, и поэтому господина директора никогда не тревожили.