Мариетте вот-вот исполнится семнадцать, Пиппо чуть больше шестнадцати. Ни тот ни другая не прочли за свою недолгую жизнь ни одной книжки, впрочем, оба еле-еле умеют читать и писать. Они сидят в свежей тени, беспечно держась за руки, им славно прислушиваться к веселому бормотанию бегущей у самых их ног воды, радостно ощущать ладонью прохладу чужой руки.

— Я тебе подарочек принес…

Пиппо протягивает Мариетте окулировочный нож. Лезвие покоится в черной рукоятке, рукоятка блестящая, в дерево ее врезаны медные заклепки. Чуть выступающий кончик лезвия напоминает формой шпору: именно его-то вводят под кору, после того как уже сделан надрез, и приподымают целый ее пласт. Если держать нож закрытым, положив его на ладонь и зажав всеми четырьмя пальцами, кроме большого, кончик ножа, похожий на шпору, воинственно торчит, совсем как шпора у бойцового петуха…

Мариетта открывает нож. Смотрит на фабричную марку, выгравированную в нижней части лезвия: две бычьи морды, огромные рожищи и надпись: «Due Buoi». — «Два быка».

— Такой небось лир восемьсот стоит, — говорит она.

И пробует на ногте остроту лезвия.

— Здорово наточен. Да и вообще лезвие что надо, острый как бритва.

Она закрывает нож — пружина зверской силы, лезвие уходит в рукоятку, громко щелкнув, будто выстрелили из пистолета. Человек неопытный в обращении с таким ножом непременно отхватил бы себе полпальца. Но в этом краю виноградарей Мариетта, можно сказать, родилась под щелканье окулировочных ножей.

— Славный ножик, — замечает она. — Только мне-то он на что?

Она насмешливо щурится на Пиппо.

— Ладно, пускай пока побудет у меня, будешь им бриться, когда борода начнет расти…

— Да ведь это нож Маттео Бриганте, — пояснил Пиппо.

Мариетта даже подскочила от удивления.

— Врешь?! — говорит она.

— Нет, не вру.

— Ну и молодец! — восклицает Мариетта.

Пиппо рассказывает ей о ночных подвигах «краснокожих». И о том, как они с Бальбо подготовили всю эту операцию. Как ловко действовали гуальони. И как ему самому пришла в голову блестящая мысль зайти в разгар операции в «Спортивный бар» — такое алиби, что не придерешься. Потом сообщает о результатах набега: во-первых, обчистили немцев, во-вторых, двух курортниц и, наконец, самого Маттео Бриганте.

Мариетта держит на ладони нож, сжав пальцы так, чтобы чуть торчал кончик шпора, и с восторгом следит за всеми подробностями набега.

— Молодцы гуальони! Молодец Пиппо!

Внезапно на лицо ее набегает тень.

— Но ведь это же открытая война с Маттео Бриганте…

— Мы уже давно с ним воюем, — отвечает Пиппо.

— Но теперь это уже вызов лично ему.

— Мы еще посмотрим, Бриганте, кто кого!

Мариетта протягивает руку в сторону города.

— Avanti, гуальони! Вперед! Смерть Маттео Бриганте!

Потом поворачивается к Пиппо.

— Бриганте мы заимеем, — говорит она. — Уж я чувствую, что заимеем.

И они продолжают болтать о своих делах.

— Ну, что ты решила? — спрашивает Пиппо.

— Сама еще не знаю, — отвечает она. — Возможно, придется вернуться в низину…

— А когда бежим?

— Может, даже раньше, чем я предполагала.

— Это как тебе угодно, — говорит ей.

— А ты гуальони бросишь?

— Велю им идти за нами, — объясняет он. — Потихоньку, не всем скопом, а поодиночке…

— Я еще подумать хочу, — заявляет Мариетта. — Буду думать целый день. Надо что-то изобрести…

— Вечером я к тебе загляну, — обещает Пиппо.

На обратном пути в Манакоре он сталкивается с двумя гуальони, они работают у дона Чезаре и сейчас направляются в сад приводить в порядок оросительные борозды.

— В сарайчике никого нет, — говорит им Пиппо.

— А мы знаем, кто там.

— Никого нет, — сурово повторяет Пиппо.

— Никого, никого… — с улыбкой вторят ему гуальони.

Мариетта возвращается в сарайчик, садится на сваленные в углу мешки, локти упирает в колени, голову обхватывает ладонями; она просидит так целый день и все будет строить один план за другим.

В восемь часов утра Франческо собрался уходить из дому.

В кухне мать подавала завтрак Маттео Бриганте.

— Уже уходишь? — спросила она.

Франческо предвидел этот вопрос.

— Да, ухожу, — ответил он, — еду в Скьявоне.

Скьявоне — небольшой рыбацкий порт, расположен по ту сторону мыса, густо поросшего сосняком, мыс закрывает с востока вход в бухту Манакоре (со стороны, противоположной низине и озеру).

Бриганте не спросил сына, что он собирается делать в Скьявоне. Это-то отчасти и смутило Франческо. Он ждал от отца такого вопроса. Но после их ночного разговора Маттео Бриганте решил относиться к сыну не как к мальчишке, а скорее как к мужчине и дать ему чуть больше свободы.

Франческо топтался на кухне, громко хрустя печеньем.

— Скьявоне — не ближний путь, — заметила мать.

— И пятнадцати километров не будет. Я быстро смотаюсь. Дон Руджеро дал мне свою «веспу».

— С чего это тебе приспичило брать у дона Руджеро его «веспу»? спросила мать.