— Что вы скажете о такой живописи? — спросил он.

«Как поступить? Повернуться и уйти? — думала Пьеретта. — Или же сухо ответить: „Мне платят деньги на фабрике не за то, чтобы я разглядывала картины“. Но зачем обижать парня, он ведь до сих пор…» У нее вдруг мелькнула мысль: «А что если картина какая-нибудь непристойная? Ну уж тогда получишь, голубчик, пощечину!» Она подняла глаза, взглянула на картину и расхохоталась.

— Ну как? Что вы думаете?

— Ничего, — ответила она. — Ничего я об этом не думаю.

— Это превосходная репродукция картины Пикассо того периода его творчества, который я больше всего люблю. Вы не находите, что от нее веет счастьем?

— Не знаю, право, — сказала Пьеретта.

— Вам, конечно, известно, что Пикассо — член коммунистической партии.

— Он, бесспорно, хороший человек… — проговорила Пьеретта.

— Но его картины вам не нравятся? Да? — допытывался Филипп Летурно.

— Я не такая образованная, чтобы судить об этих вещах, — ответила Пьеретта.

— Вот это-то и интересно! — воскликнул Филипп. — А как вы хорошо сказали: «Я не такая образованная…» Нет, вы и представить себе не можете, какая вы чудесная…

Пьеретта удивленно посмотрела на него, широко раскрыв свои огромные черные глаза. Он заметил ее удивление.

— Да, да, — подтвердил он, — и самое чудесное в вас — это ваша простота. Я уверен, что вы понимаете живопись гораздо лучше, чем вам это кажется.

— Но я совсем не разбираюсь в живописи, — сказала она. — Попадались кое-какие картинки в почтовом календаре, а других я, можно сказать, никогда и не видела.

— Простите, — сказал он. — Извините меня…

— За что? — спросила Пьеретта.

Он помолчал немного и вдруг выпалил:

— За что вы меня ненавидите?

Пьеретта засмеялась.

— Вот выдумали! Никакой ненависти я к вам не испытываю.

Он стоял перед ней, смущенный, неловкий.

— Я даже думаю, — добавила она, — что вы славный малый.

— Я не враг рабочим, — торопливо проговорил он и замотал головой. — Вы же видите, я отказался подписать приказ о наказании трех ваших товарищей. Нобле, конечно, донесет об этом в правление АПТО. Впрочем, мне в высокой степени наплевать на них на всех.

— Не верится, — сказала Пьеретта.

— Вы не верите, что мне наплевать на АПТО?

— Да нет, — сказала Пьеретта. — Я убеждена, что вы можете позволить себе такую вольность — подразнить дирекцию АПТО. Я только хотела сказать, что вряд ли господин Нобле сердится на вас. Думаю даже, что он воспользуется случаем и станет воспевать снисходительность дирекции к рабочим. А те трое пьянчужек, из-за которых вы меня вызвали, возможно, и заслуживают наказания.

— Как! Вы согласны с тем приказом, который я отказался подписать?

— Нет. Разве я могу соглашаться с хозяйским судом и наказаниями? Если рабочие пьют, это в конечном счете вина вашего АПТО. Позвольте вам только указать, что господин Нобле всегда был милостив к пьяницам.

— Значит, он лучше, чем я думал о нем, — сказал Летурно.

Они все еще стояли друг против друга — по обе стороны стола.

— Правление треста, — продолжала Пьеретта, — обычно закрывает глаза на служебные провинности, если причиной их является пьянство.

— Вот уж не ожидал такой гуманности!

Мгновение они молчали. Пьеретте вспомнилась старуха работница из ее цеха: она всегда была пьяна и все же работала равномерно, как машина; за долгие годы работы она сама стала придатком к машине. Проходя мимо нее, инженеры подмигивали друг другу: «У старухи Вирье неутолимая жажда!» Ей прощали опоздания, прогулы — ведь только она одна из всех рабочих фабрики не принимала участия в последней забастовке.

Пьеретта в двух словах рассказала об этом Филиппу Летурно.

— Я защищаю пьяниц совсем по другим причинам, чем Нобле, — торопливо заговорил он. — «Будемте вечно пьяны», — сказал Бодлер… Вы вчера видели мою сводную сестру? Так вот, она каждый вечер напивается… И уж тем более я понимаю ваших товарищей… ведь такие ужасные условия…

Пьеретта молча смотрела на него. Он запнулся и умолк.

— Ох, каких глупостей я наговорил… — пробормотал он. — Просто я хотел доставить вам удовольствие и оттого не подписал приказ.

Она нахмурила брови.

В эту минуту кто-то постучался и тотчас отворил дверь.

— Ах, простите, — раздался голос Нобле.

Дверь закрылась.

— И главное, не думайте, пожалуйста… — сказал Летурно.

Она смотрела на него, не улыбаясь, вопрошающим, почти суровым взглядом.

— Я презираю таких людей… таких хозяев, — продолжал он, — которые пользуются своим положением… Впрочем, вы, конечно, и не допустили бы этого…