По обочине дороги, в стороне от бесконечной вереницы беженцев шла на рысях казачья сотня.

Вооруженные шашками, в бурках и нахлобученных до бровей папахах, казаки были похожие на огромных хищных птиц, случайно оказавшихся среди людей.

И вдруг, совсем неожиданно для всех, заставив встрепенуться и оторвать глаза от пламени, кто-то, ехавший в первых рядах сотни, затянул:

Прощай ти уманська станиця!

прощай родная сторона!

Прощай козачка, Бог з тобою!

Прощай голубушко моя!

Козацькиий конь далеко скачить

козачка ноченьку не спить

не спить вона ще й гірко плаче

печально в хижині своїй.

Многие беженки слушая песню плакали, пряча лица в черные платки и шали. Казаки до крови кусали губы, сморкались и матерились.

А мать красотку утішаe

не плач козачка доч моя

тобі давно жених готовий

ти будеш в золоті ходить

Нельзя, нельзя родна мамаша

такії речі говорить

останусь милому верная

нельзя, нельзя дружка забить.

Полковник Штайнер ехал в штаб группировки. Он оцепенело смотрел в окно, на носу отблескивал монокль. Внезапно разболелась голова.

Штайнер потер виски.

— Проклятая мигрень. Лейтенант откройте окно.

Заляпанный грязью черный лакированный «Хорьх» пропуская сотню пристроился в хвост колонны беженцев. Немецкие офицеры с удивлением смотрели на поющих людей.

Полковник спросил адъютанта:

— Warum singen sie? Wir treten doch zur"uck.

— So sind die Russen! Bei ihnen ist alles anders. Wenn jemand stirbt, lachen sie. Wenn jemand auf die Welt kommt, weinen sie. — Ответил ему лейтенант.

Поравнявшись с машиной, в салон заглянул пожилой, уже седой, невероятно худой мужчина.

— Не поют они… плачут... езжайте себе... Христа ради.

В его руку вцепился закутанный в платок мальчик лет десяти.

— Деда! Дедуня...Ты по ихнему понимаешь?

Мужчина вздохнул. Крепче сжал детскую ручку.

— Понимаю внучек. В Германскую два года у них в плену провел. Но лучше уж у них в плену, чем у красных на Колыме.

Над дорогой взлетала песня, тоскливая и безнадежная, как рыдания измученного и истерзанного народа, оплакивавшего свою судьбу и любимую, покидаемую разоренную родину.

Уходя с Кубани казаки видели лежавших сбочь от дороги труппы расстрелянных советских пленных. Не успевая угонять их в тыл и не желая оставлять советским войскам, пленных просто уводили с дороги и косили из пулеметов, как траву.

Немецкие офицеры и унтер-офицеры казачьей сотни старались не смотреть казакам в глаза, понимая, что одно неосторожное слово может привезти к взрыву.

Тянулась до самого серого неба, поросшая голыми будыльями степь, присыпанная снегом. И над равниной висело солнце, освещая в своих неярких осенних лучах бесконечно усталые, унылые колонны.

* * *

Заявившись с утра в штаб, невыспавшийся и злой Доманов приказал вызвать к нему Лукьяненко. Тот незамедлительно явился, увидел, что начальство сердится. Не в духе.

— Тута я Тимохвей Иванович. Звал?

Доманов напустил на себя строгий вид. Прикрикнул на своего заместителя.

— Где шастаешь? Почему не докладываешь по всей форме? Ты офицер или кто?

Рыжеватый и голубоглазый пройдоха Лукьяненко, непонимающе топтался у порога.

— А как же, Тимохвей Иванович. Охфицер... а як же... сотник.

Доманов чуть остыл.

— Ладно. Жаль времени на тебя нет. А то прописал бы я тебе плетюганов.

Лукьяненко вытер ладонью вспотевший лоб. Кажется пронесло.

— Ты знаешь, что у нас завелся большевистский агент?

Лукьяненко удивился.

— Иде? У нас? Да ты шо-оооо?

— Вот тебе и шо-ооо. В самом штабе засел, подлюка. Только что Радке сказал. Говорит, что уже абвер в курсе. Скоро всех допрашивать начнут.

Надо нам раньше немцев эту гниду вычислить. А то вскорости либо партизаны шкворку на шею наденут, либо немцы.

Лукьяненко напряженно думал.

— А сам то ты как думкуешь?

— Я думаю так. Мы с тобой про многих гадали...