Шрифт:
Численность банд была в среднем голов тридцать, мельче — почти никогда, но всегда хорошо вооруженные и безжалостные; самая крупная банда, о которой Женька слышал (сам не встречал), насчитывала полсотни рыл и имела бронетехнику. За полгода мальчишка сумел наладить связь с несколькими группами, готовыми поддержать Романова, а также оставил агентурную сеть из десятка мальчишек и девчонок, собиравших информацию. Уже на обратном пути он болел огневиком, отлеживаясь в зимний холод в сарае на заброшенном полевом стане недалеко от границы, чуть не умер, а потом при попытке украсть еду был схвачен и продан в рабство (именно там его заклеймили, а потом он вместе с другими мальчишками и взрослыми разбирал на металл какие-то цеха), откуда бежал дважды — первый раз неудачно (после этого остался шрам на щеке).
Романов просидел у кровати Женьки четыре часа. В палату было запрещено пускать кого бы то ни было еще — ни друзей-приятелей, ни персонал карантинного центра, вообще никого. Он был поражен памятью Белосельского. Блокнот заполнялся на глазах безграмотными, но точными строчками, четкими кроками с убористыми пояснениями… А потом Женька посмотрел на Романова и написал на чистой страничке — крупно, печатными буквами, совсем не своим почерком, старательно выводя каждый штрих:
«ПОЖАЛУСТА ПОМОГИТЕ СКОРЕЙ. ТАМ ЖУТЬ. ТУТ ТАК НЕ БЫЛО. ЛЮДИ ПРОПАДАЮТ. КОНКРЕТНО ПРОПАДАЮТ. СОВСЕМ».
— Женька, Женька… — вырвалось у Романова. Он нагнулся чуть — забрать блокнот, и Женька вдруг подался вперед-вверх и обнял мужчину, сорванно, со всхлипами, дыша. У мальчишки бешено стучало сердце. Как же он вытерпел эти полгода? — ужаснулся Романов. Это ведь каждую секунду он боялся, прятался, ждал смерти… и повернул назад, только когда решил, что узнал и сделал достаточно! — Перестань, ну что ты…
Но Женька уже плакал. Мальчишки не плачут. Никогда. Это закон. А вот мужчинам иногда можно.
— Больше никуда тебя не отпущу, — с сердцем сказал Романов, придерживая вцепившегося в него Женьку. — У меня, простите, тоже сердце не каменное. Ну его к чертям!
Женька стремительно отстранился, сведя брови. Заспешил карандашом…
«Ты вы что?!!!!!!!!!!!!!!!!! Меня все будут призирать! Я тагда убегу! И буду сведеня посылать с агентами! И не вздумай… — карандаш помедлил, — … те без меня поехать асвабаждать! Я скоро свсем папарвлюс!»
— Жень, — Романов придержал карандаш, — зови меня «ты». Слышишь?
Женька оборвал гневную строчку, поднял на Романова умоляющие, все еще мокрые глаза, из которых ушла злость. Потом написал:
«Я кагда было очен страшно или еще что я всегда с тобой гворил. Ну так мыслено. И на ты называл. Правда можно?»
— А я боялся, что ты погиб, — тихо сказал Романов. — Я так боялся, что ты погиб. Я был почти убежден в этом. Можно, Женька. Можно, конечно.
«Я буду тебе брат? Или сын?» — прочертил карандаш. Теперь Женька не поднял глаз, не посмел, уши у него были красными.
— Наверное, все-таки брат, — улыбнулся Романов. — Я ж еще не старик.
Женька поднял глаза, улыбнулся, кивнул. Потом хлопнул себя по лбу, написал:
«РЕБЯТА?!»
— Почти все вернулись, — коротко ответил Романов. И отнял блокнот. — Спать! Сам уснешь или попросить укол сделать? Один можно.
Женька помотал головой. Съехал под одеялом с подушки, на которую опирался спиной, повозился, устраиваясь удобней, стащил подушку под щеку. И вдруг так искренне и по-детски вздохнул, закрывая глаза, что Романов вспомнил цифру на предплечье и спокойно подумал, что найдет того, кто это сделал.
И долго-долго не даст ему умереть.
Он посмотрел на Женьку, собираясь сказать ему: «Спи…» — но это было уже не нужно. Потому что Белосельский и так спал…
В коридоре напротив охранника переминалась с ноги на ногу девчонка. Обычная — не очень высокая, чуть курносая, короткостриженая, русая, в мешковатой рабочей куртке, джинсах и сандалетах на босу ногу. В правой руке она держала какой-то пакет, а на Романова вскинула умоляющие серые глаза. Большие и очень красивые. Не обычные, как она сама. Именно этот взгляд Романова, собственно, и задержал, хотя девчонка не сказала ни слова.
Он остановился, спросил с интересом:
— Ты к Жене? К Белосельскому? — И в этот момент, произнеся фамилию, что-то вспомнил, точнее — понял… что-то очень важное… Но девчонка перебила эту мысль:
— Он велел меня не пускать, — тихо, без напора или агрессии, но очень горько сказала она. — А я его ждала. Я его так ждала. Я бы его и еще больше ждала. А он даже увидеться не хочет.
— Он спит, — пояснил Романов.
Девчонка помотала головой:
— Он сразу велел не пускать, когда проснулся… А я его люблю. Я его очень-очень-очень люблю… Он знаете какой? Самый храбрый, самый добрый…