— Наивный ты человек, Джурдже. Какой же, господи, наивный! Крестьяне — это мешок, завязанный в ста местах да еще мертвым узлом. Пока его развяжешь, все ногти и зубы себе обломаешь. А он наложит тебе в шапку. Пока сто килограммов вытащишь, начнешь кровью харкать. Нет, не верю я им ни на грош. Вот, Гвозден. Кто бы мог подумать: был заместителем командира отряда, а в самый трудный момент видишь, что сделал! Хотел отряд распустить!

— Все это верно, но я бы не стал его расстреливать. Я бы снял его с должности и исключил из партии. У него просто характер сумасшедший. Нашло на него тогда… Но он, бедняга, не заслужил, чтобы с него голову сняли.

— Как это не заслужил? Что ты? Если бы у всех нас был такой характер, через месяц никого не осталось бы на Ястребце. Крестьянин, Джурдже, похож вон на то яблоко, что на окне: румяное, маленькое, молчит и улыбается. Возьмешь его, откусишь — кислятина… Крестьянин от тебя зависит: он и мягкий и любезный, хоть к ранам его прикладывай, но уж если видит, что ты слаб, погибаешь, он тебя раздавит, как гусеницу, лишь бы ему не надо было шевельнуться лишний раз. Он мне жизни стоит…

— Э, друг, кого змеи кусали, тот и ящерицы боится. Если бы крестьяне нам не помогали и не были с нами заодно, неужели ты думаешь, дуралей, что нам бы удалось продержаться на Ястребце больше месяца? Видишь, сколько их в отряде? А что ты скажешь о Вуке? И кто сейчас, кроме крестьян, идет в отряд?

— Это другое дело! Это крестьяне другого сорта. Они ведь тоже бывают разные. Только душа у них у всех вероломная, словно кошка. Думай, что хочешь, но я боюсь, как бы за этим пирогом не последовала кутья. Мы вот разболтались, а быть беде! Уж я чую…

Наконец они замолчали и улеглись.

Когда в деревне затихли вечерние шумы, а холод и праздник разогнали крестьян по домам, три партизанские группы во главе с местными подпольщиками отправились на разгром четнических штабов. Присутствие отряда в этом районе еще не было обнаружено, и партизаны имели возможность застать врасплох безмятежно, по-рождественски настроенных четнических командиров.

С одной из ударных групп пошел Вук. Деревня, куда они направлялись, была по соседству с его родным селом, и он колебался — не знал, когда зайти домой: до или после операции. Ни Максим, ни двое других подпольщиков ничего не знали о его жене и сыне. Да он особенно и не расспрашивал о них; ему, командиру роты, не совсем было удобно интересоваться судьбой семьи. Но он сгорал от нетерпения поскорее увидеть Бранку и сына. И хотя все три операции были назначены ровно на полночь, а деревня, в которую они шли, была недалеко, Вук все время поторапливал людей и уходил со своим пулеметом настолько далеко вперед, что они часто останавливали его, уговаривая не спешить. Погруженный в свои мысли, Вук не обращал на это никакого внимания.

…Что она сейчас делает? Конечно, не спит… Ей и не уснуть так рано. Она никогда в это время еще не ложилась. Утром любила поспать подольше. А выспаться вдоволь ей так и не удавалось. После войны, когда он вернется домой, он не разрешит ей рано вставать. А хорошо утром поиграть в постели с сыном! Сынишка бывало прибежит голышом к отцу и, как воробышек, вспорхнет ему на грудь. Тут-то и начинается потеха: сын дергает отца за усы! А жена громко смеется над ними… Работать много он ей тоже не разрешит. В деревне организуют колхоз. Он, вероятно, будет председателем. Поработает и за нее. Оденет ее, как куклу! Пусть всегда будет молодой и красивой, словно девушка. И пусть весь район ему завидует. Родит она ему еще малыша — уж очень ненадежно, когда один ребенок, один — все равно, что ни одного. Придется сразу же поставить новый дом, кто знает, поправили ли они старый после пожара… Потом мебель… Он больше не будет жить по-темному. Когда к нему придут товарищи, нужно, чтобы было где их принять.

Павле станет большим человеком, наверно каким-нибудь народным комиссаром. Но он не должен забывать Вука. Вместе воевали, а Вук ведь не просто рядовой партизан. Быть сейчас командиром — это не маленькое дело.

Сын, конечно, спит… А она… Она вяжет. Что ей еще делать? Думает: где сейчас он? Где-то на Ястребце, в какой-нибудь избе, среди снегов. Она даже не представляет, что он здесь, рядом с родной деревней, недалеко от их виноградника, и сегодня вечером нагрянет домой. Хорошо, что она не ждет. Нет, она должна ждать, должна! Она не может спать! Она должна ждать его днем и ночью! Она всегда должна его ждать независимо от того, придет он или нет. Если кошка пробежит по снегу, и то она должна услышать… Сначала, наверно, испугается, когда он постучит в окно. Он не сразу отзовется. Нет, сразу скажет: «Открой. Это я, Милош!» Но если заплачет — рассердит его. А что он скажет, когда ее увидит? Не может он ей рассказывать, как когда-то. А почему не может? Сказать ей… Прилетит к ней неожиданно, как ветер… Если бы он мог на одну ночь оставить отряд… Эх!..

Через виноградники они вышли на откос, на котором, чуть влево, раскинулась его деревня. Ночь была лунная, и он отчетливо видел каждый дом.

— Товарищ Вук, нужно взять правее. Мы сильно подались влево.

— Знаю! — ответил Вук и остановился. «Время у нас есть. Сейчас десять. Может быть, я погибну ночью. Идти мимо дома и не зайти… Зайду!» — подумал он и сказал: — Я на полчаса забегу домой. Вы меня подождите вон у того леска. Блаже, идем со мной! — позвал он одного из партизан.

— А почему не после операции? — спросил подпольщик. — Лучше прийти раньше и спокойно добраться до трактира. У нас будет время получше подготовиться.

— Не хочу после. Сейчас зайду. Успеем, не бойся, — решительно сказал Вук и пошел с партизаном.

Вдвоем они быстро прошли через виноградник, спотыкаясь о торчащие из-под снега кусты, черневшие в лунном свете. Смерзшаяся лоза трещала им вслед. Достигнув деревни, они пошли задами, по сливовым садам, осторожно перескакивая изгороди и ловко перебегая улицы. Собаки, забившиеся от холода под сараи и амбары, молчали.

Так они дошли до дома. В первое мгновение Вуку показалось, что он ошибся и попал в чей-то чужой двор — все изменилось здесь с тех пор, как он ушел отсюда. Он остановился, посмотрел на соседний дом: вот толстые ветвистые вязы у дороги… От волнения его охватила дрожь, к горлу подкатил комок. Во дворе не было ни сарая, ни амбара, ни большого старого дома, ни стогов сена и осоки… Изгородь сломана, и во двор можно войти с любой стороны, словно в общинное хозяйство. Вот что значит дом без хозяина — пустой двор… В домишке, который поставили после пожара, было темно. «Уснула», — подумал Вук, и ему стало обидно.