«Будь у меня здоровой, веселой и довольной. Как только подпишут указ о Приштине, извещу дядю (консула Димитрия Боди) такой депешей: „Указ подписан“. И ничего больше».

Все произошло как по писаному. 23 мая к Лисолаю двинулась процессия колясок, фиакров, верховых. Завывали зурны, гремели барабаны. Во главе процессии ехал громадный черногорец в красочном костюме, паля в воздух из пистолетов. Почти над каждым экипажем развевалось знамя. Свадьба стала дипломатическим событием, национально-государственной манифестацией. Турки крутили головами, но мирились. В процессии было много дипломатов. Сам старейшина их, русский консул Демерик, выполнял обязанности старшего шафера.

Все жители маленького македонского села Лисолай высыпали встречать свадебный поезд. Готовилось щедрое угощение — на толстых деревянных вертелах жарились бараны и даже целый бык.

Венчал Даринку и Бранислава священник Диме. Потом был великий пир, здравицы, стрельба. В Битоль все вернулись поздно ночью.

Очевидно, в обители жило всего несколько монахов. Церковь небольшая, с интересными фресками, писанными художниками-самоучками не по канонам. Расположена в красивом месте, в зеленой лощине у подножия горы.

В церкви давно не служат, но мне удалось разыскать восьмидесятилетнего, похожего на гнома крестьянина Илью Секуловского, у которого хранились ключи. С неожиданной живостью он прошагал со мной несколько километров по горной тропе к монастырю, рассказывая по пути подробности свадьбы, которая была ярким событием его детства. Среди церковной утвари мы разыскали потир, на котором выгравирована надпись: «Бранислав и Даринка Нушич Монастырю Лисолайскому в день своего венчанья 23 мая 1893 года».

Вскоре семья переехала в Приштину. Домовитая Даринка принялась вить гнездо, Нушич отправился делать официальные визиты.

Нушич был четвертым сербским консулом в Приштине. Когда первый консул, Лука Маринкович, прибыл в город, народ рассматривал его сквозь щели в калитках, как некое диво. У ворот консульства толпилась многочисленная стража. Теперь турки уже попривыкли, и отношения Нушича с новым мутешерифом Бахри-пашой не омрачались мелкими придирками. Языки — турецкий и албанский — Бранислав знал уже так хорошо, что ему совсем не приходилось прибегать к помощи переводчика консульства Мурата Тержумана-эфенди.

Бахри-паша, бывший адъютант и любимец султана Абдул-Гамида, питал даже симпатию к Браниславу Нушичу, ценя его общительный нрав и остроумие.

Однако в городе было неспокойно. Фанатиков-мусульман раздражала пропаганда, которую вели дипломатические представители Сербии. Сербское население Приштины стало держаться более независимо. Фанатики натравливали народ на «гяуров». Кое-кто грозился расправиться и с самим консулом.

В сопровождении своих гавазов, арнаута Димитрия Печанца и одного черкеса, Нушич ходил по городу, посещал чаршию и даже парикмахерскую, где был зарезан его предшественник, взял в дом прислугу-арнаутку. Он делал вид, что ничего не боится. Но на самом деле у Бранислава не раз замирало сердце, когда он видел свирепые взгляды и грозное перешептывание. Но не в том ли истинная храбрость, чтобы преодолеть страх и продолжать делать свое дело?

Серьезный инцидент произошел, когда Бранислав впервые повел Даринку на прогулку по городу. Впрочем, он знал, что, по кодексу мусульманской чести, нападать на человека, когда он идет с женой, не полагается. Они с Даринкой проходили мимо мечети в тот момент, когда во дворе ее хаджи произносил перед правоверными горячую речь о «сербской опасности». Увидев консула, хаджи показал на него пальцем, а потом провел себе рукой по горлу. Это был недвусмысленный жест. Прямое оскорбление дипломата. Нушич колебался недолго, он быстро подошел к хаджи и на турецком языке спросил, кому адресована эта угроза. Хаджи ответил, что ему. И консул ударил его тростью по голове с такой силой, что палка переломилась. Слушатели хаджи бросились врассыпную, тут подоспели турецкие солдаты, схватившие подстрекателя.

Этот инцидент укрепил позиции дипломата не только среди сербов, но и среди арнаутов. По всей Приштине и ее окрестностям только и было разговоров, что о бесстрашии нового консула. Нушич оказался великодушным и попросил Бахри-пашу освободить хаджи.

В Приштине Нушич снова встретился со своим самым близким другом Воиславом Иличем. На этот раз в качестве его начальника. Поэт тоже служил, имел чин писаря первого класса, и в мае 1893 года его назначили в приштинское консульство. В июне он писал Косте Арсеньевичу:

«Безопасности нет никакой даже в центре города, где резиденция паши. Позавчера ночью возле нашего дома была ружейная стрельба… В общем, такие события здесь нередки…».

Рядом с долговязым Воиславом и статной Даринкой низкорослый консул производил невыгодное впечатление. Местным сербам казалось, что Воислав больше подходит для роли консула. Нушич и сам отпускал шутки на этот счет. Выходя из дому, Воислав опоясывался саблей, что разрешалось только консулу, но Бахри-паша смотрел на такое нарушение сквозь пальцы.