Токмаков чинил сапоги, насвистывая грустное довоенное танго.

Внезапно свет, падающий из двери, закрыла фигура человека.

Токмаков поднял голову. В дверном проеме стоял Яруга.

– Сапоги готовы?

Токмаков молча достал из-под лавки немецкие сапоги с короткими голенищами, бросил их Яруге:

– Деньги.

– Ты что?

– А ничего. Девяносто рублей. Тут тебе не частная лавка, а госартель.

Яруга посмотрел на Токмакова и понял, что деньги отдавать придется.

Он полез за пазуху, вынул тряпицу, достал три мятые красные тридцатки, бросил их на стол.

– Как от души отрываешь, – усмехнулся Токмаков.

– Ты наживи. Велено передать, завтра чтобы был готов к вечеру.

– Иди.

Солнце уже высоко висело над селом, день клонился ко второй половине. Токмаков вылез из баньки и сел на пороге. Он курил, бездумно глядя перед собой. Просто вышел усталый человек и отдыхает.

Проходящие крестьяне вежливо кивали ему, и он улыбался им добродушно.

Давыдочев шел мимо бани. Он уже несколько раз проходил мимо, пытаясь вспомнить, где же он видел этого странного сапожника.

– Лейтенант, – тихо окликнул Токмаков, – зайди, бесплатно косячки подобью, а то каблуки совсем скривились.

Давыдочев стягивал сапог, внимательно глядя на этого непонятного человека.

– Не узнал, Давыдочев?

Это было настолько неожиданно, что Давыдочев вздрогнул.

– Лейтенант Давыдочев Александр Петрович, год рождения двадцать первый, москвич, окончил Рязанскую школу младших лейтенантов.

– Вы кто? – Давыдочев лапнул кобуру.

– Токмаков я, капитан Токмаков. Память плохо тренируешь, лейтенант. Помнишь, когда тебя в райотдел милиции направили, я у полковника Клугмана сидел?

– Помню, – смущенно выдавил Давыдочев, – вспомнил теперь. А я смотрю…

– Давай сапог.

Токмаков ножом срезал стоптанную часть, начал набивать косячок.

– Завтра они нападут. Завтра, понял? Утром пошли Гончака за опергруппой, о деталях договоримся ночью.

В баньке было душно, и Токмаков спал с открытой дверью. Проснулся он от ощущения опасности. Вскочил. В дверях кто-то стоял.

– Кто?

– Я, – услышал он хриплый голос Яруги. – Пошли. Ждет.

Токмаков встал, натянул гимнастерку.

– Мешок возьми.

– Зачем?

– Узнаешь.

Токмаков оглянулся с тоской, понимая, что пистолет из-за печки достать не удастся.

После темноты свет керосиновых ламп-трехлинеек был особенно ярок, и Токмаков на секунду зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел Рокиту и трех бандитов.

Они сидели в горнице Яруги за столом, положив автоматы рядом на скамейку. На столе стоял самогон, лежали остатки пищи.

Лица их сначала показались Токмакову похожими, на всех лежал одинаковый отпечаток затравленности и злобы.

– Здорово, разбойнички! – Токмаков усмехнулся.

Рокита встал, тяжело посмотрел на Токмакова:

– Сегодня идем брать харчи и немного резать старосту, полячишку и милицейских. Понял?

– Ты же говорил – завтра.

Токмаков старался говорить спокойно и равнодушно.

– Хорошие дела нельзя откладывать.

Бандиты засмеялись.

– Ты останешься здесь. Мы тебя запрем в подвале. Мы тебя не знаем. Так будет лучше. А как покончим с этим, ты машину пригонишь.

Токмаков мазнул глазами по комнате. Цепко, словно примериваясь. Четверо, а он один. Сейчас они пойдут и перестреляют ребят. И выход у него оставался один. Страшный, но один.

– Ладно, ты здесь хозяин.

Токмаков шагнул к столу, взял бутылку самогона и кусок сала.

– Это, чтобы мне в погребе страшно не было, а то я темноты боюсь.

Рокита улыбнулся снисходительно.

Токмаков поднял с пола мешок, поставил на лавку, развязал горловину, сунул руки, нащупал гранату, выдернул кольцо и… поставил гранату в центр стола.

Он успел упасть на пол и увидел столб огня, ударивший в потолок. Но боли не почувствовал, просто наступила тишина.

Взрыв разметал бандитов, лампа упала, и горящий керосин полился со стола на пол.

Давыдочев без гимнастерки, с автоматом, первый ворвался в комнату.

Горел пол, дым, удушливый и темный, тянулся к двери. Разбросанные взрывом бандиты валялись на полу, огонь лизал куртку Рокиты.