Шрифт:
Часов около четырех так мы и сделали: пропустили пять санных карет и шесть-семь всадников, направлявшихся в Нинаси, и поехали на некотором расстоянии за ними до самой площадки перед тормаским господским домом. Там уже стояло несколько саней, принадлежавших любопытным помещикам ближней округи. Мы видели, как Мария Федоровна поднялась по очищенной от снега лестнице парадного подъезда, как за нею несли ее кофры и как примчавшийся из Тарту владелец мызы фон Самсон сбежал до половины лестницы ей навстречу поклониться в ноги. Вдовствующая императрица скрылась в доме, потом раскрасневшийся господин Самсон снова вышел и пригласил местных господ, и нас вместе с ними, в пыльные, но великолепные гостиные. Народу набралось гораздо больше, чем можно было ожидать. Наиболее угодливая часть дворян этого прихода считала, очевидно, что для них почетно и небесполезно отвесить императрице поклон за честь, оказанную местности ее проездом. И целованием императрицыной руки эти господа наверняка хотели показать всем, как сильно они молят господа бога ниспослать благословение ей и ее дорогому сыну. Как в подобных случаях принято. Ээва кое с кем беседовала. И в очередной раз я заметил, как поворачивались головы, вздергивались брови, как много оттенков приобретало выражение лиц — от гнева и растерянности, вплоть до нескрываемого интереса, — когда из уст в уста передавалось, кто она…
Вблизи я слышал разговор только одной старой седой дамы. Это была вдова в позапрошлом году скончавшегося тормаского пастора Асверуса. И выяснилось, что она явилась сюда совсем не для того, чтобы поклониться государыне. Улыбаясь и полушепотом она призналась, что приехала по просьбе своего десятилетнего внука, которому уже очень захотелось увидеть ее величество. И курносый мальчишка с карими выпуклыми глазами рядом с ней упрямо повторял наполовину со смехом: «Хочу видеть, хочу видеть, хочу видеть, как выглядит государева мама!»
Тут в гостиную вошел граф Альбедиль и стал спрашивать фамилии желающих быть принятыми императрицей и велел писцу их записывать, однако когда он услышал фамилию Ээвы, то велел тому подождать и ушел обратно во внутренние покои. Общество зашумело, не понимая, что происходит, а старая госпожа Асверус тихонько сказала Ээве:
— Похоже, что этот граф проглотил палку, но вам везет, я слышала, что, когда император был молод — ну, с того времени прошло почти что двадцать лет, — этот граф стоял во главе той самой комиссии, которая должна была отменить в России пытки и истязания заключенных…
И я помню, мне пришла в голову такая нелепая мысль: может, этот граф потому и держится так прямо, что проглотил палку, которой тут избивали. И сразу же подумал: о нет! Эта палка все еще гуляет по спинам, даже спинам свободных людей. К сожалению, графы даже еще не начали ее переваривать…
Ээву все же пригласили к вдовствующей императрице, и она пробыла там тридцать минут (я следил по часам). За это время кое-кто из помещиков пытался у меня узнать, за что был заключен ее муж, и я отвечал, что не имею об этом представления, — что в ту пору еще не было в полной мере ложью.
Потом снова вышел секретарь графа Альбедиля и произнес: «Son Altesse. Imperiale a le plaisir de prier monsieur… — он посмотрел на бумагу и сказал: monsieur Jacop Mettic!» [53] Я даже не сразу вздрогнул от неожиданности, что это именно я и есть тот, кого приглашали…
Когда секретарь провел меня к императрице, я увидел почти идиллическую картину. У горящего камина, очевидно в будуаре госпожи Самсон, мило сидели на диванчике рядышком моя неистовая сестра и Мария Федоровна, и мне стало смешно, потому что я подумал: ну прямо как давние подруги, сердечно встретившиеся после долгой разлуки… Марию Федоровну я увидел совсем близко. Бывшей вюртембергской принцессе Sophie Dorothea было в то время всего шестьдесят лет (ее выдали замуж за Павла в шестнадцать), но, судя по ней, нельзя было сказать, что она родила своему полусумасшедшему мужу одного императора, трех великих князей и четырех великих княжон. Она повернула ко мне довольно резкое лицо с холодноватыми, хотя и внимательными глазами и сказала:
53
Ее императорскому величеству было бы приятно видеть у себя… господина Жакоба Меттика (франц.).
— Und Sie sind mir also das zweite Wunderexemplar, mein Herr? [54]
Я молча поклонился. Мария Федоровна продолжала:
— В Германии встречаются, разумеется, высокообразованные люди, по происхождению землепашцы. Но все же редко. И даже в России мне попадались такие. Единичные. Музыканты. Актеры. Но вот что бывают эстонцы, говорящие по-немецки и по-французски и ставшие почти дворянами, — это для меня совершенная новость…
Говоря это, она смотрела на меня, и я подумал, что мне следует что-то сказать в ответ. Нечто такое, от чего мне самому не стало бы неловко… Что-нибудь, что всегда так удачно умеет сказать Ээва, — вполне вежливое и, если удается, то чуточку все же колючее… Я сказал:
54
Значит, вы, сударь, второе для меня чудо? (нем.)
— Ваше величество, смею надеяться, что для вас это все же не неприятная новость…
— О-о, да-да! — сказала Мария Федоровна с ни к чему не обязывающей любезностью. — А сестра ваша мне очень нравится. Она настоящая женщина. И настоящая аристократка. А вот то дело, по которому она ко мне пришла, нравится мне куда меньше. Я наслышана о нем. Как и все. И не только наслышана. У меня с Александром Павловичем был даже по этому поводу разговор. Мое милое дитя, — Мария Федоровна взяла Ээвину руку в свою, — должна вас огорчить: если ваш муж заверил вас, что его обращение к императору было корректно, то следует сказать, что понимание корректности у вашего мужа, мягко говоря, расходится с общепринятым.
— Ваше величество, — сказала Ээва, — разве не естественно, что в какой-то мере оно должно отличаться от общепринятого?
— То есть как? — удивилась Мария Федоровна. И Ээва ответила:
— Потому что император взял с моего мужа клятву.
— Что значит — клятву?
— Клятву, что он всегда будет высказывать его величеству только правдивое свое мнение.
Мария Федоровна мгновение помолчала. Я заметил, что она колебалась, отпустить Ээвину руку или все-таки держать. И, продолжая поглаживать ее руку, сказала: