Лондонцам это не понравилось. Баланс сил был для них пустым звуком. Они не поверили в друзей-католиков. «Помни Марию Кровавую! – возражали они. – Помни о Гае Фоксе!»

Стайка подмастерьев, околачивавшаяся у Хаттон-Гардена, хотела повеселиться. Когда появился испанский экипаж, они принялись показывать пальцем; один загоготал и сделал грубый жест, зазвучали возгласы:

– Испанская собака!

– Папист!

– Нам не нужны паписты!

Джулиус пожал плечами. Экипаж проехал мимо. Джулиус не вспоминал об этом до следующего дня, пока Генри не вернулся из Уайтхолла с новостью:

– Испанскому послу нанесено оскорбление. Король взбешен.

– Так я все видел, – отозвался Джулиус. – Сущие пустяки.

– Видел? – Генри схватил его за плечо. – Ты их знаешь? Значит, обязан заявить. Король отдал распоряжение мэру. Виновных необходимо найти и сурово наказать.

Джулиус замялся, так как одним из юнцов был Гидеон Карпентер.

Генри понадобился почти час. Он заявил Джулиусу, что это его долг, и подчеркнул, если покрывательство вскроется, с их будущим при дворе будет покончено навсегда. И наконец:

– Не забывай: коль скоро Бог избрал нас править городом, то чем мы отплатим Ему, если отвергнем наш долг перед обществом?

Генри передал информацию мэру и королю, которые сердечно его поблагодарили. Подмастерьев высекли плеткой-девятихвосткой. Это было изощренное наказание. Один скончался. Гидеон выжил.

С того дня, когда бы ни пришло семейство Дукет в церковь, Джулиус ловил на себе мрачный взгляд Гидеона. Марта, со своей стороны, ограничилась единственной горькой фразой, брошенной при встрече через день после порки: «Это было неправильно». И Джулиус в душе мог только пожелать по примеру отца, чтобы все эти люди, Карпентеры заодно с Доггетами, навсегда убрались из прихода, а то и из страны.

Но если Генри и бывал резок, то для семьи он творил чудеса. После случая с испанцем не прошло и двух лет, как он вознес фамилию на очередную ступень общественной лестницы.

Английские монархи всегда вознаграждали своих друзей титулами. Но Стюарты титулы продавали. Это бывало выгодно. Так, Бекингем, действуя именем Якова, ухитрился продать одному человеку баронство за двадцать тысяч фунтов. Но Стюарты не желали наплыва новичков в палату лордов и натолкнулись на блестящую мысль.

Баронетство. Баронет, как рыцарь, именовался сэром. Он не заседал в палате лордов, но титул пожизненно наследовался по старшинству, переходя к сыну и наследнику. Его удостаивались только приличные джентльмены с высоким доходом, но соискателей было множество. И Генри Дукет приобрел такой для отца. Титул обошелся в тысячу двести фунтов. Через год престарелый король Яков почил в бозе, а сэр Джейкоб вскоре последовал за ним, но если чистота его крови нуждалась в подобном доказательстве, то умер он благородным человеком. Да и Генри стал сэром Генри.

В последующие годы он продолжил возвышаться. Новый король Карл в итоге женился на католичке, но француженке – казалось, что это не так страшно. Она, еще совсем юная и ненавидевшая Бекингема, страдала от одиночества, но Генри с ней подружился. В 1628 году Бекингема убил оказавшийся не у дел офицер. Едва фаворита не стало, Карл с королевой сошлись как никогда близко. Она же с небывалой теплотой отзывалась о Генри как о добром сэре Генри Дукете.

Если бы только король не ссорился со своими парламентами! Но Карл, как его отец, беззаветно веровал в свою Богом данную правоту. Когда он потребовал денег, ему не дали почти ничего. Молодой король обратился за ссудой к сельскому джентри.

– Нашлись шерифы, которые согласились, – признал Генри. – Иных отказавшихся даже посадили.

Вскоре парламентарии издали Петицию о праве, напомнив королю, что после Великой хартии вольностей тот не властен без их согласия ни лишать кого-либо свободы, ни повышать налоги. Следующее заседание, состоявшееся в начале 1629 года, породило кризис. Некоторые члены палаты общин – из тех, что помоложе и побеспечнее, – пришли в неописуемую ярость от королевского отношения и совершенно потеряли голову, рукоплеща санкциям против монарха и загоняя спикера в угол. «Что они сделают дальше?» – гадал Джулиус.

– А знаешь, я отвечу, – криво улыбнулся Генри. – Парламент больше не созовут. Король собирается обойтись без него.

В 1630 году от Рождества Господа нашего Эдмунду Мередиту хватало о чем подумать, помимо парламента. В своем уютном островерхом доме на Уотлинг-стрит он проживал с домохозяйкой, горничной и мальчиком-слугой. У него был солидный доход; его молебны вне прихода пользовались большим спросом и приносили дополнительные, весьма приличные средства. Если сэр Джейкоб терпел его, то сэр Генри, довольный тем, что викарием в его приходе был джентльмен, ежемесячно с ним обедал, что доставляло тому великое удовольствие. На первых порах Эдмунд даже подумывал жениться, но справедливо считал, что дети подорвут достоинство его вотчины. И все-таки ему хотелось уехать.