– Это Сент-Мэри ле Боу, – объяснил он. – Старые колокола Боу – это самая что ни на есть душа Лондона.

Но вступали все новые и новые звоны – одиночные, хорами, заливаясь на все лады и поднимая отчаянный гвалт, какой услышишь только в Англии. Ибо английский колокольный звон славится не мелодичностью, как в других странах, а наоборот – строго упорядоченной изменчивостью, и всякому колоколу назначен свой черед, такой же ненарушаемый, как математика небесной механики. Их мощное звучание становилось все громче, бренча и гремя во всем диапазоне, заглушая слабейших, пока не почудилось, что в унисон завибрировал сам купол собора Святого Павла. И Карпентеру, внимавшему этому неимоверному звону, оглушительное эхо которого накрыло окрестности, внезапно померещились тысячи других голосов: пуританский глас Буньяна и его пилигрима, голос батюшки Гидеона и его святых, голос Марты – да что там, даже рокот всемогущего протестантского Бога. Карпентер, затерявшись в их грандиозном хоре и позабыв на миг обо всем, даже о собственной погибшей душе, обнял внуков и ликующе воскликнул:

– Слушайте! О, услышьте глас Господа!

Затем ударили во все лондонские колокола, и Обиджойфул возрадовался искренне.

Ганновер-сквер, 17. Конец апреля, время за полдень. Воздух полон весной. А в красивом четырехэтажном особняке за большими подъемными стеклами по пять в ряд леди Сент-Джеймс собирается принять ванну.

Уже явились два лакея – алые ливреи, белые шелковые чулки; внесли металлическую сидячую ванну, поставили ее посреди покоев леди. Они трижды приносят горячую воду в огромных дымящихся кувшинах, наполняют ванну и удаляются. Камеристка ее светлости пробует воду пухлым пальчиком, показывает знаком, что все в порядке.

И вот миледи сходит с просторного ложа, украшенного богатым гербом. Плывет по полу, одетая в ночную рубашку – чудо с голубыми лентами и белыми кружевами. Дама застывает над ванной. Обнажается грациозная белая ступня, из-под подола выглядывает изящная лодыжка. Пальцы касаются воды, и разбегается легчайшая зыбь. Теперь кружева чуть отходят, являя стройную икру. Камеристка ее светлости стоит рядом, готовая принять рубашку. Слабый шорох, шелест шелка по атласной коже; руки камеристки наготове.

И – наконец – она обнажена целиком: тонкая, безупречная, изысканно надушенная. Нога уже в воде, которая через миг омывает высокие, округлые груди и алебастровые плечи.

Камеристка начеку. Сначала мыло. Затем масла – кожа должна быть мягкой. Миледи задерживается в ванне, но ненадолго, чтобы не высушить кожу. Когда она готова подняться, ее уже ждет огромное полотенце. Однако миледи не вытирается и только слегка прижимает его, промокая влагу. Затем взбивается пудра, в хорошенькие ступни втирается мазь, шея спрыскивается духами.

Миледи не терпит несовершенства. Это единственное, чего она боится.

Вот она сидит в кресле, одетая в длинный шелковый халат, и задумчиво потягивает горячий шоколад. Когда она допивает, камеристка приносит небольшую серебряную чашу с водой и щетку, на которую наносит порошок. Ее светлость осторожно, но тщательно чистит жемчужные зубы. Затем ей вручают изогнутый серебряный скребок. Состроив гримаску, она со всем изяществом высовывает розовый язык и, пока служанка держит зеркало, чистит его, дабы не осталось ни шоколада, ни безобразного белесого налета.

Могло ли быть, чтобы графиня Сент-Джеймс готовилась к интимной встрече? Вполне: тем же вечером. И в том самом доме.

Дом номер семнадцать по Ганновер-сквер стоял в центре одной из сторон большого вымощенного четырехугольника, названного в честь нынешнего королевского дома, и какое другое имя сумело бы лучше передать его аристократическую воздушность?

Германские Ганноверы могли предъявить лишь призрачные династические притязания на английскую корону, но парламент выбрал именно их. И пусть они плохо говорили по-английски, зато исповедовали протестантизм. Пусть были глупы, но их правление ознаменовалось миром и процветанием. Династия оказалась крепка. Пятью годами раньше молодой принц Красавчик Чарли, последний из рода Стюартов, предпринял романтичную, но безрассудную эскападу: он высадился в Шотландии, чтобы возглавить восстание. Но против него выступили английские красные мундиры; восстание захлебнулось и было легко подавлено в сражении при Каллодене. Якобитское дело, поддержанное сторонниками принца Чарли, умерло.

Правда, за рубежом постоянно возникали какие-то заварушки, благо правители Европы не уставали стремиться к господству, но после побед герцога Мальборо, имевших место поколением раньше, Англии было нечего опасаться. Что же касается растущих британских колоний, то их торговля, расцветшая от Америки и стран Карибского бассейна до Индии и сказочного Востока, служила источником все возраставшего изобилия, тогда как на родине землевладельцы богатели благодаря новым методам ведения сельского хозяйства.