От станции «Хэмпстед» Дженни доехала до «Юстон», где ей предстояло пересесть на поезд до Английского банка. А уж оттуда можно дойти пешком. «Но я буду выглядеть полной дурой, разгуливая по Тауэрскому мосту, пока не отморожу задницу», – повторила она себе.

Миссис Силверсливз теперь выходила редко, но если случалось, то у нее было два излюбленных места. Первым являлось кладбище в Хайгейте, где похоронили в согласии с его волей Арнольда Силверсливза, где он обрел последний приют под чугунным надгробием собственного дизайна. Другим был Тауэрский мост, ибо на склоне лет Арнольд Силверсливз настолько гордился участием в создании ферм для этого массивного железного сооружения, что Эстер спускалась к берегу, подолгу смотрела и говорила: «Вот истинный памятник моему мужу!»

Однако на прошлой неделе она занемогла и попросила Дженни:

– Сходи за меня. Поезжай, погуляй там и расскажи потом, как он выглядит.

Этим и занималась Дженни, когда повстречалась с братьями Флемингами.

Милая старая миссис Силверсливз! В память Дженни навсегда врезалось ее первое появление в большом доме, увенчанном щипцовой крышей. Она отчаянно нервничала из-за новой фамилии Дукет и наставлений бабушки Люси, звучавших в ушах. «Но ты получишь кров, Дженни», – сказала бабушка, и это в известном смысле сбылось.

Прислуге жилось тяжело. Дженни часто приходилось вставать в пять утра и покидать свою каморку в мансарде. По молодости ей поручали самую черную работу: таскать наверх ведерки с углем, отскребать каминную решетку, начищать латунь и оттирать полы. К ночи она валилась без сил. Но это был рай по сравнению с жизнью в Ист-Энде. Чистая одежда, свежие простыни, приличная еда. По воскресеньям ее заставляли ходить с господами в церковь, но девушка не расстраивалась. И если поначалу было трудно делать книксен перед мистером Силверсливзом и выказывать необходимое уважение экономке, то она понимала, что так заведено и ничего не попишешь. «Все мы, Дженни, должны сидеть в своих санях», – мягко напоминала ей миссис Силверсливз.

И постепенно произошли мелкие перемены. На Рождество всегда был подарок. Старый мистер Силверсливз научил ее распоряжаться скудными сбережениями, которые время от времени пополнял гинеей. Что до миссис Силверсливз, то Дженни по мере возвышения до горничной и наконец до камеристки осознала, что старая леди очень ее любила. То и дело звучало: «Дженни, возьми-ка этот шелковый шарф, пригодится на выходных». Или перчатки. Или даже пальто, часто почти неношенные. А пару раз она заподозрила, что и вовсе специально для нее купленные. Овдовев, миссис Силверсливз постоянно просила ее посидеть с ней в гостиной, почитать газету – она не разбирала мелкий шрифт – или просто поговорить. Запретной была лишь одна тема. Ни слова не говоря госпоже, Дженни два раза в год отправлялась в Ист-Энд проведать отца и брата. Если же ей случалось о том обмолвиться, старая леди замыкалась и отрезала: «Мы не хотим об этом слышать, Дженни».

Мужчин в ее жизни не было. В юности с ней заигрывали разносчики, но девушка их быстро отшила. С годами, общаясь с другой прислугой, она обзавелась несколькими друзьями и иногда встречалась с мужчинами. Был молодой кучер, были зеленщик и вагоновожатый – все они проявляли к ней интерес. «Понятия не имею, с чего вдруг, – поделилась она с кухаркой. – У меня и взглянуть-то не на что, кожа да кости». Но как только к ней начали подбивать клинья, она спокойно отвадила всех. У нее были на то причины. А в последние годы Дженни почувствовала, что старая миссис Силверсливз настолько привыкла во всем на нее полагаться, что бросить ее всяко было бы совестно.

Зачем же она пошла на Тауэрский мост? В лице Перси, вогнутом и немного печальном, но решительном, угадывалась надежность. А когда его брат сказал, что Перси нужна жена, Дженни вдруг ощутила, что все возможно. В пятницу она решила использовать выходной для прогулки до Хэмптон-Хит. И если сейчас, в субботу, она шагала все-таки к Тауэрскому мосту, то это, как убеждала она себя, не имело значения. «Его все равно там не будет».

И пришла в совершенное изумление, когда через час усмотрела его посреди моста. Он напустил на себя беспечный вид и притворялся, будто ничуть не замерз, пока ждал.

– Привет, – сказала Дженни. – Какая приятная встреча!

Для пользы детей Вайолет исправно водила их в несколько мест. В одних им нравилось больше, в других – меньше. Летом бывали хороши Ботанические сады Кью, благо туда они добирались на лодке. Полюбились и восковые фигуры мадам Тюссо. В Национальную галерею шли по обязанности, хотя с удовольствием кормили голубей на Трафальгарской площади. Самым популярным был Южный Кенсингтон.

Великая выставка, устроенная принцем Альбертом в 1851 году, принесла такую прибыль, что правительство смогло выкупить целый район от Гайд-парка до Южного Кенсингтона, и там по обе стороны широкого проспекта под названием Эксибишн-роуд разместилось несколько замечательных музеев. Уже был почти закончен новый Музей Виктории и Альберта, а напротив выросло огромное, подобное собору здание Музея естествознания, где были представлены всевозможные научные находки – ископаемые, окаменелости, чудесные изображения растений, подтверждавшие идеи Дарвина, которые воздействовали на умы двух последних поколений. Дети особенно любили огромные воссозданные скелеты давно вымерших динозавров.

Сама же Вайолет всем остальным предпочитала другую экскурсию – возможно, потому, что речь шла об огромном участке в центре Блумсбери, тихом георгианском районе с домами из красно-коричневого кирпича сразу к востоку от Тоттенхем-Корт-роуд. Именно здесь находились многие милые ей корпуса Лондонского университета. Там удалось собрать уникальную, лучшую в мире коллекцию предметов античного искусства и быта, и на каникулах Вайолет хотя бы раз, да приобщала троих детей к сокровищам Британского музея.