Дрожащими руками отрывал ботинки от онемевших ступней и хотел было слепым котенком прошмыгнуть в комнату, опустив голову, чтобы только не увидеть. (Oна висела в гостиной и из прихожей была всегда хорошо видна.) Но тетя Инна неожиданно твердо взяла меня за плечи, указательным пальцем подняла мой подбородок кверху, и мертвая голова скользнула по зрачкам. Я потерял сознание и упал…

– Джиудита! Как же ты красива, Джиудита. Эти бедра совершенны, как колонны храма Артемиды. Посчитал, милая, я желал тебя сегодня целых пять раз. Но это не приносит удовлетворения. Скорее, наоборот, отчаяние. Хочется большего. Когда любишь… всегда так… Хм… Забавно, твоя лодыжка в масле, а запястье в грунте. Неужели мольберт заменил нам ложе любви, Джиудита? – он смеялся, сидя в кресле, с почти уже допитым бокалом красного вина.

– Говорят, этой весной будет сильное наводнение, – не слушая, с печалью в голосе сказала девушка, разглядывая большую беличью кисть.

– Кто опять распространяет эту чушь? Такое же, как всегда… – он поставил бокал на резной столик с улыбающимися по углам слониками. – Не бойся, милая, это все слухи. Мне говорили, что Венецию в этот раз укрепили достойно. Дубовые дамбы и все такое… В конце концов, уедем в Кастельфранко…

Слоники, казалось, поморщились.

– Да-а, достойно… – задумчиво протянула Джиудита и вдруг суетливо перекрестилась. – Вчера весь день читала Библию, молилась… Ответь, милый, почему я такая слабая? Не чета тем, что в Писании…

– Это все преувеличения, не бери в голову… По красоте никто из них не сравнится с тобой…

– Не эта красота меня волнует…

– Духа ли? – зло усмехнулся он.

– Почему ты всегда смеешься надо мной?

– Я? Ты не права. Просто ценю в тебе лишь то, что явно…

– Тело?

– И оно прекрасно, моя милая Джиудита. Бог свидетель, душа твоя под стать ему…

Девушка дунула на кисть и попудрила себе щеку:

– Помнишь ту вдову, которая отсекла голову персидскому злодею… Чтобы спасти народ свой…

– Ах, вот ты о чем! – оживился он, протягивая руку к недопитому вину. – Ну, да: «Я совершу дело, которое пронесется сынам рода нашего в роды родов». А я всегда втайне симпатизировал месопотамскому разорителю. К тому же, точно знаю, неправда все это, и Навуходоносор вышел победителем. Да и она ли то была? Предатель Ахиор, сдается мне… Интересно, сколько вина было выпито из иерусалимских погребов?

– Как ты можешь так зло шутить? – Джиудита раздраженно бросила кисть в медную чашу.

– Не слушай меня… Ты же знаешь, я всегда говорю в таком тоне. Это помогает мне сохранять чистоту ума. Прости безродного сироту.

Девушка подошла к окну, отодвинула рукой штору и прищурилась от утреннего солнца. По каналу, умело орудуя веслом, вел в сторону площади Сан-Марко свою десятки раз штопаную лодку пожилой гондольер в черном плаще. Он вдруг поднял голову и посмотрел Джиудите прямо в глаза. Что-то странное было в этом мимолетном взгляде – зловещее или злорадствующее, – что-то не присущее солнечному венецианскому лету. Правда, старик тут же простодушно улыбнулся, обнажив черные гнилушки зубов. Однако Джиудита отпрянула от окна, уткнулась лицом в штору и расплакалась.

– Что там? – он вскочил с кресла, опрокидывая бокал с вином.

– Так всегда… – девушка уставилась на расползавшуюся по полу красную лужицу. – Это потому, что мы обычные слабые существа. Нет в нас духа Божьего. Одни сомнения. И они ведут нас и руководят нами. Смотри, вино как кровь! – Она обреченно вздохнула. – Оттого и любая мелочь кажется трагедией. Ты вот картины пишешь… В тебе хоть что-то есть от Него. А я? Кто я и зачем?

– Молчи. Вино не виновато… Ты же знаешь, что все не так. – Он спрятал девушку большими руками, краем глаза провожая лодку со стариком. – Хотя, нет, говори… Вот именно, от Бога. Это не я пишу, Он водит моей рукой. Да и зыбко все… Иногда кажется, что если подпишу, хоть одну, Он оставит меня… Не бойся, это Карло, он привозит мне вино и сыр…

– Ты слишком мнителен, милый, – казалось, испугалась уже чего-то другого Джиудита. – Рафаэль подписывает. А ты… ты лучше, чем он… Помнишь ту женщину на сундуке булочника Джованни? – она улыбнулась. – Они думают, это написал он, но не оставил подписи. Но я-то знаю, что это ты… К тому же, там и я…

– Все равно… Мне дела нет до Рафаэля. Писать мадонн, питая душу похотью одной – кощунство! Не удивлюсь, если испустит дух он на любовном ложе. Да что мне до него! Венеция каждый день рождает гениев. Тициан не менее одарен. Он еще покажет себя, ручаюсь. А наши с ним фрески в Фондако запомнят все…

Молчание наполнило мастерскую с обглоданными извечной сыростью потолком и стенами.

Они долго стояли, обняв друг друга. Ветер донес сладковатый запах воды, и вдруг его осенила какая-то мысль. Высвободившись из объятий девушки, ринулся он к окну и отчаянным движением сорвал штору.

– Ну-ка! – в заразительном восторге почти прокричал он. – Я лягу, а ты… ты укрой меня, да так, чтоб торчала одна голова… Давай же, Джиудита…

Девушка повиновалась, и вскоре он, удовлетворенный, принялся строить гримасы стоявшему в углу зеркалу.