И над всем этим стоял шум, словно в кузне, он был похож на далекий гром, раздавался со всех сторон, будто кузнецы собирались взорвать долину.

Радостный Вержбицкий шептал Мордхе:

— Кто бы мог подумать? Польская армия! С такой армией можно встретить врага, а не нападать с тыла, кусать, как собака, и пускаться наутек.

Граф Комаровский объезжал лагерь на своей белой кобыле, оглядывал марширующие шеренги рекрутов и говорил, будто упрашивая:

— Правой, правой, хлопцы, вот так! Солдат должен уметь маршировать!

— Кто это? — спросил один.

— Генерал.

— Поляк?

— Нет, русский, — шепнул рослый мазур другому.

Вержбицкий, улыбаясь, повернулся к Мордхе и показал на шеренги солдат:

— Видишь красные фески с черными кистями? Ближе к лесу. Это наши, зуавы.

К ним спешил пожилой унтер-офицер с животом, похожим на барабан. Саблю он держал впереди, чтобы не поранить себе бока. Подойдя ближе, он встал на цыпочки, так что его живот раздулся, как кузнечный мех, и молодецки отдал честь Комаровскому.

— Генерал Лангевич прибыл.

Солдаты вытянулись по струнке, шеренги подровнялись. Комаровский выехал в поле, навстречу Лангевичу, и остановился, держа в руке саблю.

Солдаты шевелились, переступали с ноги на ногу и вдруг замерли, затаив дыхание, будто собирались перепрыгнуть через овраг.

Из двора вышел Лангевич, невысокий, с черной стриженой бородой и темными проницательными глазами. Сабля небрежно висела поверх короткого сюртука, отделанного тесьмой. Цветная лента, туго натянутая через плечо, переливалась во время ходьбы. Он шел в окружении адъютантов штаба в новых ладных мундирах, обилие золота и серебра резало глаза.

Комаровский отдал честь. Лангевич подал ему руку и поприветствовал отряд.

— Да здравствует генерал!

Лангевич взял Комаровского под руку и прошел между шеренгами. Он осмотрел рослых мазуров, указал Комаровскому на жерди, которые рекруты держали в руках вместо ружей, однако никакого замечания не сделал. Его продолговатое лицо было серьезным.

— Как дела, Краснопольский? — Лангевич вдруг остановился и поздоровался с юношей в пенсне и красной рубашке, которого учил в военной школе.

— Спасибо, генерал!

Свита подалась назад, чтобы посмотреть, с кем разговаривает Лангевич. Слышались то польские, то французские фразы. Молодой адъютант с девичьей стройной фигурой шел рядом с Чаховским. Чаховский, с рыже-коричневыми волосами цвета обожженного кирпича, вызывал трепет и уважение. Длинные усы, жилистая шея подрагивали, а пронзительный взгляд мог пригвоздить на месте любого человека.

— Вы наверняка голодные, хлопцы? — внезапно спросил Лангевич у отряда.

— Да здравствует генерал!

Когда Лангевич со свитой удалились, отряд разошелся по полю.

Несколько человек окружили Краснопольского. Им хотелось узнать, какое отношение тот имеет к генералу. Краснопольский насвистывал пошлую французскую песенку, не пускаясь в объяснения, чем еще больше заинтриговал солдат.

Подошел Мордхе.

— Да, пане Алтер. — Краснопольский снял красную шапку, и его нос с горбинкой стал острее. — У нас здесь весь Коцк. Кагане служит в штабе, Комаровский — с нами, вы, я, не хватает только мадам Штрал…

— Привезли чан с водкой, сумки с хлебом и корзины с колбасой.

Оголодавший народ, позабыв об усталости, набросился на еду и болтал без умолку:

— Кто этот адъютант с девичьим лицом?

— Что случилось с Чаховским?

— Это адъютант Лангевича.

— Да я знаю.

— А что спрашиваешь?

— Это девушка?

— Девушка?

— В штабе, наверное, весело!

— Я по ногам понял, что это девушка.

— Закрой рот!

— Здесь, братец, не Россия, здесь я могу говорить, что хочу!

— Пусти других!

— Эй, дай глотнуть из чана, подвинься, Франек!

— Что это за рубашка у очкарика?

— Это итальянец.

— Говорят, они отлично сражаются!

— Я бы с ним потягался, — сказал рослый мазур.

— Говорят, что сам Гарибальди стоит с армией под Краковом.

— Кто такой Гарибальди?

— Дай другим горло промочить, что ты, Франек, загородил чан, как забор?

— Дашь папиросу?

— На, для тебя не жалко!

Девушка в красной рубахе с подоткнутым подолом прошла мимо с двумя ведрами молока.