— Гаценброкера! — кричала толпа восторженных зрителей, приветствуя героя в ту минуту, когда он поверг на землю старика Приама, гордо красовавшегося в поношенной рясе, заимствованной из соборной церкви, и приготовлялся начать свой заключительный монолог.

Он искал глазами в толпе предмет своей страсти и когда нашел, то подбоченился левой рукой, протянул правую с жезлом главнокомандующего вперед и загремел, произнося слова, вложенные поэтом в уста героя:

Тогда толпа — большей частью мелкие торговцы и корабельный люд из Роттердама — топала ногами, хлопала руками, издавая громкие возгласы восторга, и смешанный гул царил над площадью, заглушая голос героя.

Госпожа Кампенс также не ленилась махать своим платочком и до красноты хлопать своими белыми руками, как вдруг… Среди всего этого гвалта грубый голос произнес над самым ее ухом:

— И… и… Гром и молния! Микя, госпожа Микя Кампенс, наконец-то я вас нашел.

Она оглянулась, едва успев подумать с ужасом: «Мой старик». Ее губы едва могли прошептать:

— А… а, Берндт, мастер Берндт Кампенс, это вы — вы сами во плоти?

И, потрясенная страхом и удивлением, она без памяти упала в железные объятия старого простоватого судовщика, который вынес ее из толпы, как тюк с товаром.

— Уксусу, уксусу! — крикнул он Нате, злорадно ожидавшей наступления этой минуты. — Можно подумать, черт возьми, что в этом прекрасном хозяйстве уксус превратился в мальвазию [6] : так долго приходится ждать, и так мало его тут.

Он быстро вылил поданный уксус на виски жены. Она очнулась, со вздохом говоря:

— Ах, что теперь с моим прелестным чепчиком, моим шейным платком, с моей цепочкой. Вы вечно делаете глупости, мастер Берндт.

Она с досадой оглянулась вокруг. Над ней склонилось загорелое лицо старого моряка. Натя и несколько завсегдатаев трактира толпились, вместе с Берндтом, возле нее; но позади всех, в стороне, стоял и смотрел на нее некто, один вид которого произвел на госпожу Кампенс такое действие, что она была почти вынуждена снова закрыть глаза. Сидя теперь и не спуская глаз с этого человека, обращаясь к мужу только со словами, но вовсе не глядя на него, она задавала ему вопросы:

— Вы живы, мой муженек и повелитель? А как же это мы думали, что вас уже нет на свете!

— Ах, гром и молния, наша женушка! Правда, так же точно могло случиться, что волны гнали бы теперь наши мертвые тела, как то, что мы, благодарение святым, стоим теперь здоровыми и невредимыми перед вами.

— Ну, этот папистский хлам здесь, мой добрый друг, ни при чем. Благодарите Бога — и этим все сказано.

Эти слова были произнесены тем самым чужестранцем, на которого госпожа Кампенс продолжала смотреть с явным вожделением. Он произнес их сухим, отрывистым голосом и повернулся спиной к окружающим помощникам и любопытным.

Эти слова — чудовищные в глазах верных церкви, сладостно звучавшие для присутствовавших в комнате единомышленников Лютера, — возбудили общее удивление. Но никто ничего на это не сказал. Что же касается самого хозяина дома, он подошел большими шагами к гостю, взял его за руку и, приведя к жене, сказал с чувством признательности, хотя и с несколько комическим самомнением недалекого человека:

— Смотри, жена! Вот человек, которому я обязан своим спасением после Бога. Возле Дюнкирхена надежды оставалось у нас мало. Наше судно… Ну, вот, когда-нибудь поедем в гавань, и ты увидишь эту «Морскую Свинку», потрескавшуюся, с пробоинами, — словом, прямо решето. Руки у нас совсем онемели от выкачивания воды. И вот, на наше счастье, этот человек находился у нас на борту в качестве пассажира. Он заставил нас молиться. И ведь вот, как он ни молод, а в голове у него, я думаю, все пророки, и молитвы все он знает наизусть. Когда же мы все-таки, измученные, переставали работать и у него пересыхал язык, он уверял нас, что мы не погибнем, потому что он находится на судне. И он говорил с твердостью и убеждением до тех пор, пока мы не начинали снова верить. И вот ведь так оно и случилось. Мы достигли гавани и очутились в безопасности, но нашей «Морской Свинке» пришлось пролежать пять недель в верфи, пока ее законопатили. Северный ветер, хотя нас в конце концов и загнал до самого Текселя, не сделал нам, однако, никакого вреда, благодаря молитвам и ободрявшим нас словам молодого господина.

— Я сам здесь мало значу, — сказал юноша и, польщенный, погладил свою русую бороду, которая так же, как и вьющиеся кудри его, ярко оттеняла его белое лицо с длинным носом. — Дух Господа веет над морями: и кто верит в это, тот спасается и невредимым останется и в бурю-непогоду.

Он закрыл глаза, подняв их к небу в каком-то восторге. Потом, между тем как окружавшие, пораженные редким благочестием столь юного человека, перешептывались между собой, гость устремил на хозяйку проницательный и чувственный взгляд, пожал ей украдкой руку и тихо проговорил:

— Не унывайте, прелестная госпожа! Эта старая смоляная бочка вернулась сюда некстати для вас, но, как говорится в песне, «под гладким лбом таится находчивый женский ум».

Госпожа Кампенс, пораженная и безмолвная, взглянула на него. Он же быстро повернулся к хозяину, говоря:

— Пожалуй, мне долго придется ждать, пока приведут лошадь, на которой я мог бы ехать дальше.

— Ах, черт возьми, я и позабыл совсем об этом. Гей, Голла! Герд! Беги, скачи скорей к соседу, молочнику: пусть он пришлет лошадь и своего слугу. Милостивый господин должен сегодня ехать в Гравенгаген.