— Упорствующий в своем безбожии будет наказан мечом за то, что не покаялся в духе. Кто дерзнет предстать перед Отцом, не имея на челе своем знака истинного крещения? Креститесь вторично, дайте смыть с себя клеймо богохульственного первого крещения. Кайтесь, спешите! — Через три дня — конец миру, и горе вам тогда! Разве вы не видите на небе вооруженного всадника, с обнаженным мечом в руке! Горе, горе вам, сынам и дщерям Мюнстера!..

Толпа поглядывала с любопытством то на небо, то на ораторшу. Гилла чувствовала, что уже теряет силы.

— Унесите ее, эту священную дщерь Нового Союза! — раздался властный, грубый голос из толпы, посторонившейся, чтобы дать дорогу своему любимцу, Книппердоллингу, приближавшемуся к ним с возбужденным лицом и воспламененным взором в сопровождении Бернгарда Роттмана. Бледное лицо последнего было страшно искажено, вследствие сильного напряжения от продолжительных речей и пения. Вокруг раздались хриплые голоса проповедников, заглушавшие немецкие церковные песни. Всякий, у кого была алебарда в руке, пел свой псалом.

В этом бешеном вихре Роттман, Книппердоллинг и некоторые другие предводители анабаптистов столкнулись с пророками из Голландии. Хотя Роттман и сам был удивлен тем, как быстро исполнилось его легкомысленное предсказание, но он принял своего ученика, или уже учителя, Бокельсона из Лейдена, и гарлемского апостола смиренно и с благоговением; беспокойный бред Маттисена и странное его поведение нашли себе многих последователей в партии анабаптистов.

— Мир вам, посланцы Бога! — торжественно провозгласил Роттман. — Близок день спасения, помогите ускорить его наступление. Язычники с оружием в руках стоят на кладбище Ибервассер, исповедующие же Отца заняли эту часть города. Базарная площадь и ратуша за нами: кто победит нас, если вера наша крепка и тверда? Горе им, желающим нашей погибели! Мы приготовим им участь, которую они предназначали нам!

— Святые мужи, почтите дом мой своим посещением! — крикнул Книппердоллинг. — Совет Израиля соберется у меня. Направьте на путь истины наше совещание вашим разумом, просвещенным от Бога.

— Что нам будет внушено Духом Святым, то узнаете и вы, наши братья! — хвастливо отвечал булочник. Ян Лейденский, однако, добавил:

— Сила за Господом, но она еще щадит язычников. Прекрасна сила, но покаяние и прощение еще прекраснее!

По первым же речам пророков определилось и их положение. Маттисен прослыл сейчас же вожаком насильственной, непримиримой партии; более человечные, медлительные, осторожные и трусливые признали с этой минуты вождем своим лейденского портного.

Собрание в доме Книппердоллинга было многочисленно. Жена торговца сукнами должна была приветливо принимать вождей восстания, хотя в душе и негодовала на непрошеных посетителей; дочь же ее Анна разносила кушанья и напитки, расточая вокруг себя задорные взгляды и легкомысленные улыбки; она была тоже возбуждена, но возбуждена радостно. Она рисовала в своем воображении, что большой и богатый город уже во власти ее отца, сама же она занимает первое место среди мюнстерских горожанок. Она мечтала о том, как Дивара, несмотря на свою красоту, стала бы тотчас ее подругой, а пророчица Гилла и так была ей родня.

С тех пор как Гелькюпер отстал на улице от Ринальда, чтобы присоединиться к своим старым друзьям, студент остался один. Никто не обращал на него внимания, как вдруг он в числе входивших и выходивших из дома Книппердоллинга заметил человека, один вид которого заставил его содрогнуться. То был Людгер.

Художник тоже узнал его и обратился к нему по-прежнему сердечно, но грубовато. Он громко воскликнул:

— Черт побери!.. — Я не то хотел сказать… Приветствую тебя, Ринальд. Тут распустили слухи, будто тебя обезглавили, четвертовали или сожгли… Прости Господи, я чуть было опять не произнес проклятия!.. Ты из наших? А что, разве я не предсказывал, что ты этим кончишь?

— Мне все кажется, что я попал в чужую мне страну, — ответил Ринальд, потирая лоб. — Слух и зрение мое как бы заволок туман. Дай Боже, чтобы завтра я разобрался в этом хаосе; из того, что я видел до сих пор, мне мало что нравится…

— Ты, Ринальд, еще ничего не видел. Только в полночь начнется настоящая кутерьма: сперва разрушится женский монастырь Ибервассер, а за ним последует светопреставление: днем позже или раньше, точно неизвестно. Но мы все останемся живы, и Господь снизойдет на землю и будет здесь вождем праведников… Не находишь ли ты этот титул слишком ничтожным?

— Это сказано иносказательно, дорогой мастер, — улыбаясь отвечал Ринальд: — Не будет ни светопреставления, ни сошествия Господа на землю; но из этого смятения вырабатывается новый закон и новое царство.

— Ты ведь ученый, и верно прав… Гм! Гм! Без твоей просвященной особы мне все чего-то недоставало. Я так рад тебя видеть, хотя борода твоя и всклокочена, а круглое лицо твое ужасно исхудало. А мое дитя, Анжела… Анжела… девочка-то моя как обрадуется!.. Погоди… Черт побери, я и забыл ведь! Ах, Боже мой! Она ведь не моя больше, не моя Анжела…