— Могу вас заверить, что ваш муж из-за последствий гнева и прошлого кутежа лежит пластом, и даже нет надежды на выздоровление. Что же, вы и теперь не последуете за мной?

Елизавета удивленно и дико уставилась на него и сказала без колебаний:

— К смертному одру чудовища? С радостью. Идите вперед!

Пока оба быстро удалялись, Герлах фон Вулен также перекинулся словами с хорошенькой соседкой и получил короткий отказ.

— Сударыня, вы рискуете получить в спутники весьма нежелательного компаньона, — сказал раздосадованный дворянчик, намекая на палачей и гражданских прислужников.

Взоры девушки с томительным беспокойством блуждали кругом, пока не остановились на бледном, неподвижном лице, видневшемся в самых задних рядах толпы. Радость наполнила ее сердце, и все страхи отлетели.

— Я не пойду с вами, — коротко и презрительно ответила она молодому человеку, отталкивая его от себя затем крикнула звучным голосом:

— Ринальд, Ринальд! Выходи, проведи меня к мастеру Людгеру, моему отцу!

Тот, кого звала она, повиновался милому, давно знакомому голосу и, забыв скорбь и сомнения, протискивался сквозь солдат.

— Я здесь, Анжела, к вашим услугам, — сказал он, хватая ее руку.

— Анжела, не верь отступнику! — предостерегла ее Вернеке и попыталась удержать племянницу.

— Как смеешь ты, анабаптистка, осуждать возродившегося? — напустился на нее скорняк Зюндерман.

Ринальд едва сдерживал сумасбродов, угрожавших несчастной муками и смертью.

Тогда вновь раздался голос Книппердоллинга:

— Оставьте в покое эту столетнюю, выжившую из ума старуху! Разве вы не видите, что она от страха лишилась рассудка? Слушайте, слушайте меня, граждане, так говорят пророки: по воле Господней все в Сионе должно быть общим достоянием, никто не должен превозноситься над ближним. А потому бедным приложатся избытки богатых. А потому избраны дьяконы, которым вверен надзор за движимым и недвижимым общим имуществом и забота о грядущем добросовестном разделе его. Сдайте же, дети Авраама, все ваши избытки. Не скрывайте вашего достояния, дабы Отец Небесный не покарал вас! Пока не придет час, мы будем заботиться о ваших одеждах, о вашей пище. Дьякон Гейтерман, ты тотчас же отбери все, что найдешь здесь и что не служит к удовлетворению первой необходимости.

Этот странный указ, пришедшийся по вкусу только что состоявшемуся народному собранию, поразил слушателей удивлением, которого они, по крайней мере в первую минуту, не могли преодолеть. Дьякон Гейтерман, мужичонка из пришельцев, возведенный в сан дьякона, набросился со своими помощниками на лежащие кругом пожитки Вернеке и пришельцев из Шоппинсена, Зеста и Гамма.

— Господи, помилуй! Еще и это!.. Где же ваши обещанья? — спросила убитая горем и обессиленная хозяйка «Роз».

— Что значат обещанья? — насмехался Книппердоллинг. — Разве я обещал, или пророки? Дай-ка лучше твои сокровища, накопленные ростовщичеством, старая брюзга.

— Разве мы, — кричали в свою очередь пришельцы, — для того пришли сюда чтобы быть ограбленными? Нам обещали совершенно иное!

Тут Книппердоллинг совершенно рассвирепел и спросил сурово:

— Что нужно вам, ленивые брюханы и прожорливая саранча? Отца Небесного взыскуете вы или ада? Преклоняетесь перед советом Господа или заветом Ваала? Меч да падет на вас, если вы согрешите хотя одним звуком. Разве вы не делите с нами свободу, воздух, жизнь, воду и пламя, соль и землю? А мы не смеем поделить с вами ваши проклятые, заплесневелые деньги? Бойтесь, безумцы, меча, говорю я вам.

Угрозы подействовали, и грабеж беспрепятственно продолжался своим порядком.

— Время не терпит, — промолвил Ринальд, обращаясь к Анжеле. — Пора, если вы намерены спасти что-либо из добра мастера Людгера.

Помня свои обязанности по отношению к отцу и сознавая, что она не в силах помочь бабушке, Анжела последовала за Ринальдом.

Медленно и молча двигались они по улицам, содрогаясь при виде попадавшихся им на глаза картин.

Время масляничного угара приближалось к концу. И раньше, с давних лет, эти дни года отличались в Мюнстере безудержным разгулом; теперь же, под влиянием происходящих бесчинств, они приняли особенно разнузданный, нахальный характер. По улицам шатались взад и вперед уже не отдельные замаскированные бездельники: грязные шутки черни нашли многочисленных выразителей. Все, что почиталось до сих пор священным или достойным уважения, сделалось теперь мишенью для самого беспощадного глумленья. Целый город обратился в сумасшедший дом.

Кузнец Губерт Рюшер напялил на себя одежды каноника и запрягся в плуг, а гогочущие шуты гнали его по мостовой и скакали по сторонам.

Шутовское общество молодых людей, известное в народе под кличкой «шинкари», соорудило на этот раз отвратительную, горбатую, в человеческий рост куклу — подобие епископа — и возило ее среди бела дня по городу, с факелами, при трубных звуках и взвизгиваниях флейт. На рынке состоялось торжественное заседание уголовного суда, и подсудимого приговорили, как языческого епископа, завзятого пьяницу и позор человеческого рода, к смертной казни через сожжение на костре.

Еще не потухло пламя костра и голубоватые искры бегали по обратившейся в пепел кукле, когда задыхающаяся Анжела добралась с Ринальдом до дома отца.

Дом мастера Людгера невольно вызывал сравнение с незыблемой скалой среди бушующего моря. Мир и тишина царили в покоях; непоседливый хозяин покинул их, чтобы принять участие в уличных беспорядках. Анжела и Ринальд были одни в приветливых комнатках. Девушка, в изнеможении, опустилась в широкое кресло, а ее светившийся и грустью, и радостью взгляд не отрывался от друга ее детства и выдавал ее смущение.