Едва эта мысль успела оформиться в ее сознании, как Эалстан вышел из-за дерева — не из-за ближайшего, правда, но какая разница? Девушка изумленно уставилась на него. Неужели у нее прорезался чародейский дар?

Если Эалстан и был призван к ней магическим способом, то сам он этого не заметил.

— Ванаи! — воскликнул он, улыбаясь до ушей, и продолжил не на родном фортвежском, а на старокаунианском, медленно и старательно: — Я надеялся увидеть тебя здесь. Очень рад тебя видеть. И смотри — я не забыл твою корзинку!

Ванаи расхохоталась. В последнее время ей так редко приходилось смеяться, что каждый такой момент откладывался в памяти.

— И я твою! — ответила она, поднимая повыше корзину.

— Вот теперь пускай удивляются мои родные, когда я принесу свою корзину обратно, как в прошлом году, когда вернулся с твоей, — хохотнул Эалстан. Потом улыбка соскользнула с его лица. — Я оченьрад тебя снова видеть, — повторил он. — Альгарвейцы забрали многих кауниан в Громхеорте на принудительные работы и отправили на запад. Я боялся, что они и в Ойнгестуне так же сделали.

— Так и было, — ответила Ванаи, — но мы с дедом не попали в их число. — Ей вспомнилось, как близки они были к этому. — Я рада за него: он не выдержал бы тяжелой работы. — В этом она была уверена. В памяти снова всплыл Спинелло, и Ванаи пожалела, что вообще завела этот разговор.

— В Громхеорте они не выбирали, — отозвался Эалстан. — Хватали молодых и старых, мужчин и женщин. Потом погрузили в вагоны и отправили по становой жиле. Даже вещи не дали собрать. Как они надеются заставить этих людей работать?

— Не знаю, — тихонько ответила Ванаи. — Я сама задавалась этим вопросом, но… не знаю.

— Думаю, они лгут. Думаю, они затеяли что-то… — Эалстан покачал головой. — Не знаю, что. Что-то такое, о чем не хотят трубить на весь мир. Что-то очень скверное.

Он говорил по-кауниански и порой запинался, подыскивая редкое слово или окончание. Ванаи казалось, что это придает словам юноши особенный вес — тем более что судьба кауниан в Громхеорте и Ойнгестуне была ему явно небезразлична.

Ванаи не привыкла к сочувствию со стороны фортвежцев. Она вообще не привыкла к сочувствию — хотя в последнее время, когда Спинелло начал наведываться к ней, а не к Бривибасу, соплеменники стали относиться к ней милосердней. На глаза ей навернулись слезы.

— Спасибо, — прошептала Ванаи, отвернувшись, чтобы Эалстан не заметил, что она плачет.

— За что? — изумился юноша, машинально перейдя на фортвежский.

И что она могла ответить?

— За то, что ты беспокоишься за мой народ, — проговорила она, подумав. — Хотя тебя никто не заставляет. В нынешние времена все боятся только за себя.

— Если я не стану волноваться за других, — снова по-кауниански ответил Эалстан, — кто вспомнит обо мне?

— Когда ты говоришь на моем языке, то похож на философа, — заметила Ванаи, имея в виду не только смысл, но и форму сказанного. Юноше это показалось забавным. Они рассмеялись вместе. — Нет, правда!

Чтобы слова ее прозвучали убедительней, девушка невольно взяла Эалстана за руку — и удивилась сама себе. С тех пор, как Спинелло вынудил ее отдаться ему, мужское прикосновение казалось ей отвратительным. Она даже деду не позволяла прикасаться к себе. А сейчас по доброй воле взяла юношу за руку.

Пальцы их переплелись. Ванаи едва не отдернула руку — едва, но все же удержала. Но хотя движение прервалось, не начавшись, Эалстан тут же отпустил ее руку.

— У тебя, наверное, и так хватает неприятностей, — промолвил он, — чтобы к ним еще добавлять едва знакомого фортвежца.

Ванаи уставилась на него. Они были почти одного роста: так часто бывало с фортвежцами и каунианками.

— Тебе не все равно? — прошептала она таким тоном, словно только что совершила открытие века в прикладном чародействе.

— Ну конечно, — с удивлением отозвался Эалстан.

И, очевидно, для него так и было.

Ванаи успела притерпеться к презрению, к снисхождению, к безразличию. Но как воспринимать заботу, она позабыла совершенно. И вновь изумилась сама себе, когда, почти против воли, склонилась к юноше и коснулась губами его губ.

Даже на смуглой коже фортвежца был ясно заметен стыдливый румянец, но в глазах Эалстана блеснуло что-то. «Он хочет меня», — поняла Ванаи. Это должно было вызвать отвращение — со Спинелло она не чувствовала ничего иного. Но не вызвало. Вначале девушка решила, что лишь оттого, что Эалстан не потянулся к ней сразу, как сделал бы альгарвеец. И лишь запоздало поняла, что ей жарко вовсе не потому, что осенний день выдался теплым. «Я тоже хочу его», — мелькнуло у нее в голове, и это было самое удивительное — Ванаи уверена была, что прикосновения Спинелло навеки отняли у нее страсть.