— Сие ведомо нам, — ответил Свеммель. — Как может быть иначе? На дальнем западе в особенности наши бойцы не раз использовали жизненные силы отдельных соратников, чтобы остальные могли сдержать приступ вшивых бородатых дёнок!

Адданц кивнул.

— Именно, ваше величество. Ключевое слово тут «отдельных». Ибо жизненная сила являет собою эссенцию чистой волшбы. Но альгарвейцы, можно сказать, перешли от розничной торговли кровью к оптовой. Они собрали в одном месте несколько тысяч кауниан — верней сказать, в нескольких подобных местах — и убили разом всех, после чего их чародеи обрушили высвобожденные силы на наши войска.

— Так и случилось, — согласился Ратарь. — Полевые чародеи сделали все, чтобы ослабить мощь вражеских боевых заклятий, — Адданц вступился за него, и маршал чувствовал, что обязан оказать ответную услугу, — но были повержены.

— Это великое зло, величайшее из зол, — полным ужаса голосом заключил архимаг. — Собрать вот так невинных людей, отнять их жизни и украсть витальную силу ради своих заклятий… не думал я, что даже альгарвейцы способны опуститься до подобного. В Шестилетнюю войну они сражались отчаянно, но были не более жестоки, чем их противники. Теперь же… — Он покачал головой.

Конунг Свеммель выслушал его, не прерывая. Выслушал очень внимательно. Ратарь испытал некоторое облегчение — он опасался уже, что самодержец сейчас впадет в бешенство и кликнет палачей. Потом взгляд Свеммеля устремился на него, и маршал понял, что рано обрадовался.

— Как нам остановить их? — спросил конунг.

Голос его был спокоен — пугающе спокоен.

Это был верный вопрос. Единственный, правду сказать, вопрос, который заслуживал ответа в данную минуту. И все равно Ратарь пожалел, что Свеммелю пришло в голову этот вопрос задать. Ему оставалось лишь ответить честно, хоть это и могло стоить ему головы.

— Не знаю, ваше величество. Если альгарвейцы и дальше станут тысячами уничтожать покоренных ими, мы останемся перед ними, как голый с ножом против воина с мечом и в кольчуге.

— Почему? — осведомился Свеммель с любопытством и недоумением — с таким явным недоумением, что ошарашил Ратаря.

— Потому что они без угрызений совести совершают то, на что мы пойти не можем, — разъяснил маршал очевидное.

Свеммель запрокинул голову и оглушительно расхохотался. Нет, он выл от смеха, брызгая слюной. Одна капля упала Ратарю на щеку. По монаршим щекам катились слезы восторга.

— О глупец! — выговорил Свеммель, когда дар речи отчасти вернулся к нему. — О наивный глупец! Не ведали мы, что поставили девственника во главе наших армий!

— Что, ваше величество? — недоуменно спросил Ратарь.

Он не мог взять в толк, что так развеселило Свеммеля. Маршал покосился на Адданца. Лицо архимага исказилось от ужаса, но, к изумлению Ратаря, еще сильнее, чем в те минуты, когда чародей объяснял суть альгарвейских преступлений. И этот ужас сказал Ратарю все.

Не желая верить своим догадкам, маршал уставился на Свеммеля:

— Вы же не…

— Разумеется, да. — Веселье слетело с конунга, как плащ на ветру. Он наклонился вперед и уставился на маршала, подавляя жутким своим величием: — Где же еще нам взять собственные кольчугу и меч?

На этот вопрос маршалу тоже отвечать не хотелось. Альгарвейцы пали в бездну сами, но его они за собою не утянут. Обыкновенно Ратарь не отступал перед трудностями, но сейчас отвернулся, попытавшись отвлечь конунга Свеммеля мелкими заботами.

— Где возьмем мы столько жертв? — спросил он. — Среди подданных вашего величества кауниан лишь горстка, и даже если бы мы решили воспользоваться ими тем же способом, сейчас все они в руках альгарвейцев. А если мы начнем резать пленных рыжиков, они стант убивать наших солдат вместо кауниан.

Свеммель повел плечами так безразлично, что у маршала в груди захолонуло.

— У нас достаточно крестьян. Нам довольно будет — вполне довольно, — чтобы в живых остался хоть один, когда закончится война, лишь бы только альгарвейцев не осталось вовсе.

— Не знаю, — добавил Адданц, — сумеем ли мы в ближайшее время сравниться с ними в чародейском мастерстве. Этот ужас, как и многое другое, они готовили для нас годами. Даже если нам придется опуститься до массовых жертвоприношений, чтобы уцелеть, — его передернуло, — нам предстоит многое разузнать самим.

— Почему же ты не начал трудиться над этим прежде? — грозно спросил конунг.

В отчаянии архимаг уставился на конунга:

— Потому что я не думал — никто не думал, — что альгарвейцы дойдут до подобной мерзости! Я не думал, что кто бы то ни было дойдет до подобной мерзости! И трижды никогда не думал, что сам вынужден буду опуститься до подобной мерзости!