— Едешь, Василь? — с сожалением спрашивает Иван Микитей.

— Еду, браток. Не могу иначе. А что, если Мариечка и в самом деле завтра отправится на восток?

— Может быть. Теперь мир для всех открыт. Что твоим дома сказать?

— Что? — парень улыбнулся. — Не закроется сегодня собрание без меня.

— Собрание мелкого звена?

— Какого еще звена?

— Ну, ты и Мариечка… А что, разве будет кто-нибудь еще? — удивляется Иван.

— Прикуси язык, а то сотрешь еще до свадьбы.

— Вот когда полегчает моей Настечке!

— А что ты думаешь, и полегчает! Еще скажи матери — вернусь утром и схожу на полонину.

— Не нравится мне дорога туда.

— Дорога как дорога.

— На ней двуногие волки не переводятся. Пойдешь — и меня кликни.

— Кликну. Прощай.

— Спокойной ночи, браток!

— Погоди, Василь! — к друзьям подбежал секретарь комсомольской организации лесопункта Марко Лычук. — Новость!

— Хорошая?

— Хорошая! К нам уже едут из Ленинграда трелевочные тракторы.

— А электропилы? — одновременно спросили Василь и Иван.

— Едут. Из Ижевска.

— К-5?

— К-5! Впервые в наших горах, где только топор мозолил руки гуцула, разгуляется электропила.

— Философия! — качает головой Василь.

— Это что значит? — опешил Марко.

— Славно, чудесно — вот что это значит!

— А нам, товарищ секретарь, доверят электропилу? — замирая, спрашивает Иван Микитей.

— Доверят. Василь будет мотористом, а ты, Иван, — его помощником. Беритесь, гуцулы, за новую технику!

— Философия! — Иван утвердительно кивает головой.

Поезд тронулся. Василь на ходу вспрыгнул на платформу с лесом.

В соседнем вагончике девушки запели песню, и она поплыла над пихтовыми склонами гор, тихая и ладная, как и эта вечерняя пора, пора надежд и любви.

Иван, напевая песню, подходит к хате, ставит у дверей топор и отправляется на леваду.

— Ты что это свою хату обходишь? — спрашивает с порога мать.

— Дело у меня.

— И серьезное?

— Эге!

Мать улыбнулась, а Иван подался через леваду к своей Настечке. Вот и душистый скирд — место встреч с любимой. Но Настечка еще не пришла. Парень нетерпеливо повертелся вокруг скирда и медленно побрел ко двору Стецюков. Там он украдкой перелез через тын и припал к окну в боковой стене хаты.

Посреди комнаты стоит, одеваясь, его Настечка. Но почему она такая сердитая? Кто ее обидел? Руки у парня сами сжимаются в кулаки, и он чуть не выдавливает лбом стекло.

На лавке сидит темный, как ночь, Дмитро Стецюк, за ним встревоженная Ганна, а возле кровати переминается с ноги на ногу подросток Максим с книжкой в руках.

— Ты слышала, девка, что я тебе велел? — говорит Дмитро, глядя исподлобья на дочку.

— Слышала! — коротко отрезала та.

— И собираешься?

— Сами видите.

— Может, ты не на собрание?

— Нет, на собрание.

— И как тебя, такую упрямую, господь бог терпит? Не пойдешь ни на собрание, ни в колхоз! — Дмитро решительно поднялся из-за стола.

— Вот еще! Пойду и на собрание и в колхоз!

— Не пойдешь, девка, ей-богу, укорочу тебе язык и норов! Будешь делать не по-своему, а по-моему! — Отец стукнул кулаком по столу. — Уважь себя и меня!

— Это вы не уважаете ни себя, ни меня, а один только язык да желчь проклятого Бундзяка.

— Боже мой, ну что ты мелешь! — Дмитро боязливо оглянулся на окно, потом резко схватил Настю за плечо, повернул ее лицом к красному углу. — Видишь, видишь святой образ? Вот, гляди, крещусь на него — не пойдешь в колхоз! — Дмитро с поклоном яростно перекрестился, глянул на дочку — и не узнал ее.

— Видите образ? Святой он или нет, не знаю. Вот, крещусь на него, что пойду в колхоз! — Настечка горделиво выпрямилась, открыто посмотрела на отца и вышла.

— Я тоже пойду с Настечкой! — натянутым, как струна, голосом крикнул Максим и, схватив обеими руками крысаню, бросился вдогонку за сестрой.

— Боже мой милосердный! — Стецюк обессиленно опустился на лавку и до боли сжал виски высохшими руками. — Как мне прожить на свете? Что делать с такими детьми?

— Дмитро, а может, послушаться их? Это ж твои дети, твоя кровь. На что же нам слушать Бундзяка, Космыну, а не своих детей? — тихо уговаривает мужа Ганна.

— Да ведь дети словами говорят, а Бундзяк и Космына — топором и смертью.