Приведу для примера выдержку из дневника чрезвычайно энергичного командира подводной лодки капитан-лейтенанта Штейнбринка, который имел задание установить, возможно ли было вообще вести подводную войну, не нарушая действовавших в 1916 году постановлений.

Дневник командира за июль-август 1916 года

Вследствие неблагоприятной для стрельбы торпедами погоды пребывание у устья Сены смогло продолжаться всего четыре дня, пока ветер и волны помогали оставаться незамеченными. В течение этого времени днем и ночью велось наблюдение за судоходством в радиусе трех-восьми морских миль (одной-двух германских миль) от пункта, в котором обычно находилась подводная лодка. Все пароходы, оказывавшиеся в пределах досягаемости, подвергались преследованию; подводная лодка подходила к ним возможно ближе, чтобы установить их характер. Всего подводная лодка подходила на расстояние торпедного выстрела к 41 судну (не выпуская, впрочем, торпеды); ни на одном из этих пароходов не было обнаружено признаков, характеризующих транспорты с войсками или военными грузами; по их внешнему виду также нельзя было определенно заключить, что эти пароходы являлись таковыми. Однако на рассвете было замечено шесть 1500-3000-тонных пароходов, шедших с потушенными огнями (три-четыре речных судна, три грузовых парохода); эти суда были окрашены в черный цвет, а палубные надстройки их – в серый или коричневый; они шли без флага, причем каждый корабль конвоировался эсминцем, шедшим с потушенными огнями, или одним-двумя рыболовными судами. По моему твердому убеждению эти корабли перевозили войска или военные материалы; поскольку, однако, это убеждение не было подтверждено предписанными признаками (большое количество солдат; орудия, перевозочные средства или укрепления на палубе), я не мог атаковать указанные суда.

При тех условиях, которые ставятся сейчас подводной лодке для нападения на транспорт, она вообще ничего не может сделать, а самое предприятие – отнюдь небезопасное вследствие возможности отпора – не вознаграждает усилий команды.

Реакция командира флотилии на приведенный отрывок из военного дневника: Целью данного предприятия было установить, возможно ли вести войну против торговли согласно действующим положениям, то есть только на основании призового права, и, торпедируя без предупреждения исключительно суда, несомненно перевозящие войска и военные грузы, потопить транспорты, обслуживающие английскую армию во Франции, что я считаю важнейшей из стоящих сейчас перед флотом задач.

Результаты, не внушающие никаких сомнений, таковы: При существующих ограничениях бесполезно посылать подводные лодки на пути транспортов, перевозящих войска и военные грузы… Перерезать эти пути не удастся до тех пор, пока в правила введения подводной войны не будет включено разрешение торпедировать без предупреждения курсирующие между Англией и Францией суда (за исключением госпитальных).

В западной части Ламанша будет предпринята попытка вести войну против торговли в соответствии с призовым правом, несмотря на опасности, которым подвергаются подводные лодки, появляющиеся на поверхности. Это решение стало необходимым потому, что в настоящее время мы не имеем другого средства нанести ущерб противнику.

Подобных результатов можно было ожидать, но я считал полезным собрать фактические доказательства.

Совершенно ясно, что наши подводные лодки могли оказать большое влияние на исход битвы на Сомме. Всякий, кто не останавливаясь на отдельных вопросах этого характера, полностью сознавал, что германский народ ведет борьбу за свое существование, не мог без внутреннего содрогания читать подобные отчеты о невозможности применять наше лучшее орудие.

Наше поведение весною 1916 года говорило всему миру, за исключением некоторых германских дипломатов и демократов: Германия идет ко дну.

О событиях, вызвавших переход к неограниченной подводной войне, я могу рассказать лишь вкратце, поскольку находился тогда уже не у дел. Насколько мне известно, они характерны для дезорганизации бетмановской системы управления.

Идя навстречу инициативе графа Бернсторфа, Бетман сначала содействовал мирному посредничеству Вильсона, но затем сорвал его собственным предложением мира и подводной войной. Теперь из отчетов парламентской следственной комиссии стало яснее, чем это было при опубликовании первого издания моей книги, что германское правительство поощряло Вильсона выступить в качестве посредника, а потому решение начать подводную войну являлось для него личным оскорблением. С другой стороны, появившиеся теперь новые публикации только подтверждают мое прежнее мнение, что через посредство Америки мы не могли добиться приемлемого мира. В разговоре с германскими представителями Вильсон и его помощники подчеркивали во всех стадиях переговоров, что по отношению к Англии они ни за что не хотят применять давление американской мощи. Данный факт определяет собой действительные перспективы этой мирной акции. Он устраняет возможность того, что при настроении, господствовавшем тогда в странах Антанты, конференция держав, созванная Вильсоном, смогла бы привести к миру, основанному на взаимном соглашении сторон. Вильсон, разумеется, охотно принял бы предложенную ему Бернсторфом роль arbiter mundi{227}. Поскольку, однако, несмотря на все благородные, гуманные и нейтральные чувства, американская политика 1914-1916 годов на практике неизменно действовала в ущерб нам, следует думать, что созыв конференции по инициативе Вильсона не усилил бы весьма незначительной заинтересованности вашингтонских политиков в сохранении Германской империи. Интересы и цели Америки имели совершенно иную направленность, так что, по моему убеждению, единственный путь, который привел бы тогда Германию к сносному миру, проходил, как уже указывалось, через Россию. Осенью 1916 года в связи с нападением Румынии верховное командование придало серьезное значение военной угрозе со стороны Голландии, раздутой канцлером и посланником фон Кюльманом, а потому согласилось на некоторую отсрочку подводной войны. После разгрома Румынии картина изменилась. Правда, верховное командование сомневалось в том, что мы сможем выдержать еще одну военную зиму (1917/18 г). Поскольку, однако, начальник Генмора фон Гольцендорф обещал, что через полгода подводной войны Англия обнаружит склонность к миру, то из желания создать возможность заключения его к августу 1917 года вытекало объявление подводной войны в феврале 1917 года. Впрочем, этот расчет имел только условное значение и его не следовало возводить в догмат.

Последняя загадка этой опасной при всей ее ловкости непоследовательности заключалась в том, что вопреки своему внутреннему убеждению Бетман распространял в рейхстаге представление, будто этот момент являлся с военно-морской и политической точки зрения наиболее многообещающим и удобным для объявления неограниченной подводной войны. Отмечу, между прочим, что он взял на себя очень много, отстаивая эту точку зрения вопреки мнениям имперского морского ведомства, Генмора, флота Открытого моря, морского корпуса и верховного командования армии, выраженного весною 1916 года (правда, в конце 1916 года точка зрения начальника Генмора сблизилась с бетмановской).

Наше несчастье состояло в том, что подводной войной руководил государственный деятель, который внутренне был принципиально против нее, и даже в этой последней стадии старался парализовать ее эффект подобно тому, как раньше запрещал ее. В 1916 году мы, быть может, еще могли позволить себе ослабить ее действие, делая исключения для отдельных нейтральных держав. В 1917 году для этого было уже слишком поздно. Раз мы поставили на эту карту все, мы должны были поставить на службу подводной войне все военные, политические, личные и технические средства. Флот должен был отодвинуть на второй план все другие задачи и предоставить для постройки лодок и моторов все наличные кадры и оборудование. Армия должна была дать рабочих, политика – дополнять военное руководство, дипломатия – оставить свою выжидательную позицию и всем сердцем принять участие в этом деле. Вместо этого для европейских нейтральных стран были сделаны исключения, ослабившие действие подводной войны и лишившие ее в техническом и военном отношении той целеустремленности, которая на этой поздней стадии дела одна только и могла придать ему необходимую эффективность. Основной порок всего нашего способа ведения войны – отсутствие единства, стойкости и воли, равных английским, продолжал оставаться в силе, пока у кормила правления стоял Бетман.

Поскольку руководство империи взяло на себя ответственность за подводную войну, в которую оно не верило, а немедленно затем принялось препятствовать ведению ее, перспективы этой войны по сравнению с 1916 годом стали неизмеримо хуже. Вплоть до моей отставки имперское морское ведомство строило столько подводных лодок, сколько было вообще возможно. Я трижды объехал все верфи и обследовал каждый эллинг, чтобы установить, нельзя ли повысить выпуск продукции{228}.

Мне неизвестно, продолжалась ли постройка подводных лодок с необходимой энергией и после моего ухода. Однако решающее значение имели успешные оборонительные мероприятия противника, которые превзошли все наши опасения. Англия вступила в войну совершенно не подготовленной к подводной опасности. Но, поняв смертельную опасность этого оружия, она с помощью Америки лихорадочно принялась за создание средств обороны, которые если не в 1916, то в 1917 году стали давать ощутимые результаты. В количественном отношении промышленность Антанты превосходила нашу и, таким образом, оборона росла гораздо скорее, чем наш подводный флот. Весной 1918 года мы временами теряли больше подводных лодок, чем строили новых.