Мы обнялись. И долго стояли обнявшись. Молчали, ощущая учащенные удары сердца.

— Встретились наконец-то! — произнес он, переведя дыхание.

Я взял его под локоть, и мы вышли на воздух ждать конца обеденного перерыва.

— Вот мой помощник, — указывая глазами на «Запорожец», сказал Василий Васильевич. — С электромагнитным сцеплением. Управление ручное. Двадцать тысяч отмахал — и никаких жалоб. Вот только рулевые тяги надо сменить… Хорошая тачка, ни разу не подводила.

— Все от водителя зависит. Не подведет, — заверил я. — С твоим характером, если он не изменился за тридцать лет, на такой тачке можно вокруг света отмахать…

— Собираюсь по фронтовым дорогам пробежаться, потом вокруг Европы, но боюсь, этот мотор подведет. — Он постучал по левой стороне груди. — Вот наткнулся сейчас на красавицу Бэллу — и… видишь, испарина выступила…

Никто не избавлен от чувства страха. Все мы чего-то боимся, перед кем-то робеем. Даже самые отчаянные фронтовики, с которыми довелось мне дружить в годы войны, порой вздрагивают от ночного звонка или робеют перед вспышками гнева соседей…

Страх… Чувство это, на мой взгляд, гнездится рядом, где-то внутри тебя или идет вслед за тобой. От него трудно отрешиться. Не зря же говорят — «у страха глаза велики». В бою, в напряженной боевой обстановке расстояние между боязнью и страхом сокращается до предела и перерастает в ужас, а это граничит с безрассудством. Про себя я часто вспоминаю один эпизод, который постоянно подсказывает мне: страх — твой враг.

Было это 16 ноября сорок второго года в Сталинграде. Пятые сутки дивизия Людникова оставалась без связи со штабом армии и с заволжскими батареями: она была окружена в районе завода «Баррикады». Посылали туда офицеров связи, нарочных, радистов, телефонистов, штурмовую группу — никто не мог пробиться. Без связи, без огневой поддержки артиллерии, расположенной в дубравах на восточном берегу Волги, дивизии угрожала гибель. И тогда начальник разведки нашей 284-й дивизии майор Графчиков, изучив схему подземных коммуникаций между заводами «Красный Октябрь» и «Баррикады», заверил командование, что к Людникову можно проникнуть по канализационным трубам и доставить туда рацию…

— Пойдешь сначала один, — сказали ему.

— Желательно вдвоем.

— С кем?

Он указал на меня. Я тогда исполнял обязанности инструктора политотдела по информации, не задумываясь ответил:

— Готов…

— Захвати с собой «феньки» на двоих, — посоветовал Графчиков. — С ними будет уютнее в трубах.

«Фенька»… Все мы были влюблены в нее. Там, в руинах Сталинграда, она была незаменимой подругой в ближнем бою. Удобная, послушная, ее можно было швырнуть в узкий пролом стены, в темный угол, даже в форточку окна, и она успешно делала свое дело. В окопах и подвалах, днем и ночью мы не расставались с ней. Бывало, погладишь ребристые бока ее, назовешь поласковей — ну, «фенечка», выручай! — и она летит из твоей ладони точно в цель. Главным калибром «карманной артиллерии» считали ее. Это граната «Ф-1» — лимонка. Отличное оружие, не громоздкое, но грозное. Выдернул предохранительное кольцо и бросай куда надо. Взрывается через шесть-семь секунд. Осколки разлетаются настильно, веером, сохраняя убойную силу в радиусе до семидесяти метров. Не забывай только укрыться после броска…

Пополнив противогазную сумку «феньками», я хвастливо показал этот запас Графчикову: дескать, теперь нам сам черт не страшен.

— Посмотрим, — ответил он, спускаясь в люк канализации. С нами рация на салазках, карманные фонарики, по пистолету и сумка гранат «Ф-1». Ползем час, второй. Темнота — глаз выколи. Благо в трубах сухо. Графчиков впереди, я за ним тяну салазки. Лямки врезаются в плечи. Перед колодцами отстойников и перемычками он возвращается ко мне, помогает перенести рацию, и снова вперед. Раза два упирались в непроходимые завалы от фугасных бомб и тогда возвращались к ближайшей перемычке. Освещая фонариком схему канализации, мы выискивали обходной путь к Людникову.

Выискивали, выискивали и, как мне показалось, окончательно заблудились. Куда ни сунемся — тупик. Мне уже трудно было скрыть тревогу за исход «путешествия» под землей.

— Где мы находимся? — спросил я.

— Там, где надо. Прислушайся…

К чему прислушиваться, когда земля гудела и тряслась, как в лихорадке. Каждый взрыв мины и снаряда отдавался в трубах так, словно мы были в бочке, на которую насаживали дополнительные обручи. Уши захлестывались волнами упругого воздуха — значит, где-то недалеко труба выходит к открытому коллектору или просто обнажена взрывом фугаски. Так и есть. Уже улавливаются человеческие голоса. Речь незнакомая. Немцы… Они, похоже, приближались к нам или устроили засаду.

С языка сорвалось:

— Нас как бы не заметили…

— Тихо, давай назад.

Графчиков не обратил внимания, да и я не помню, как в моей руке оказалась «фенька». Кольцо выдернуто. Теперь достаточно разжать пальцы, как это делается в момент броска, предохранительная скобка отскочит, и через шесть секунд сработает взрыватель. Но куда и как бросать гранату? Ни развернуться, ни повернуться. Отшвырнуть ее вперед — разнесет в клочья Графчикова, назад — меня самого… Нет, раскрывать ладонь нельзя. Держите, пальцы, держите «феньку», иначе она, бешеная, может оставить нас тут навсегда.

Поворачивая назад, прячу руку с гранатой за спину или прикрываю ее грудью. Салазки — впереди меня.

— Шевелись, что ты как безрукий, — упрекнул меня Графчиков.

— Устал, — соврал я.

— Ну, давай еще немножечко, до перемычки, там я подменю тебя.

Толкаю салазки с рацией левой рукой, в ладони правой — живая смерть. Пальцы крепко держат предохранительную скобу…

Каким нескончаемо длинным показался путь до ближайшей перемычки. На спине выступил холодный пот, во рту пересохло, зубы стиснуты, и, кажется, вот-вот затрещат скулы, затем… ослабнут пальцы, и тогда выкатится из ладони «фенька», будь она проклята! Ползу медленно. Графчиков то грудью, то плечом подталкивает меня вперед. Он невозмутим. Пока не знает, что его жизнь в моей ладони. Наконец ему удалось перебраться через меня. Накинув на плечи лямку салазок, он проворно стал удаляться вместе с рацией. Я решил отстать от него, передохнуть и потом у ближайшего изгиба трубы попытаться отшвырнуть гранату назад. Пусть покалечит ноги, но руки сохранятся, и на руках выползу на свет божий…