Далее рассказывалось все, как было на самом деле. Василий слушал и не верил своим ушам. Он поразился: как Ирина сумела разгадать, что мелькало у него в голове и перед глазами в ту напряженную секунду?.. Она оправдывает шофера и обвиняет «ротозейку». Читателю неизвестно, кого она называет так, но Василий-то знает — себя обвиняет. Обвинить себя, да еще публично, через печать! Эх, если бы все так поступали!..

— «На место аварии прибыли специалисты, — продолжал читать Володя, — в том числе начальник испытательного полигона будущих скоростных легковых автомобилей строящегося завода. Они установили…»

В этом абзаце Ярцев сделал для себя открытие: оказывается, маневр самосвала с асфальта через кювет и обратно в кювет обследовали специалисты, даже руководитель группы испытателей будущих автомобилей, который сказал, как пишет Ирина: «Шофер самосвала с большим риском для себя действовал расчетливо и точно, как опытный испытатель…»

— Во, слышишь, Вася, какую аттестацию тебе дают! — заметил Володя.

— Это уж слишком, — смутился Ярцев, а про себя подумал: «Ирина оправдывает меня, подкрепляя свои суждения высказываниями авторитетов. Зачем она это делает? Разве ее правда и самообвинение потеряли бы силу без авторитетов? Она действительно честная, но видно, еще робеет даже перед собой. Перед самосвалом стояла с безрассудной храбростью, а тут за спину авторитета нырнула…»

— «После аварии, — читал Волкорезов, — шофер Василий Ярцев, закончив ремонт самосвала, по собственной инициативе организовал внеурочный профилактический ремонт тормозных систем во всем парке. Эта работа продолжается. Василий Ярцев считает: машины должны выходить на трассы с надежными тормозами. Но и ротозеек на дорогах не должно быть».

«Это правильно», — заключил про себя Ярцев.

— Молодец, Вася! — похвалил Володя, откладывая газету. — Ну а теперь давайте ужинать.

— Не Вася молодец, а эта самая Ирина Николаева, — неожиданно поправил его Афоня. — Она умный и честный человек.

«Умный и честный», — про себя повторил Ярцев слова Афони. — Это, пожалуй, верно. До того честная и откровенная, что забыла сказать или не захотела трогать того самого главного, что возмущало меня тогда до темноты в глазах и возмущает сейчас: как избавиться от привычки выпускать детали с недозволенными допусками — «не заклинили, и ладно».

— Она говорит, — продолжал Афоня, — аварий на дорогах в сто раз было бы меньше, если бы все умели так держать руль, как держит Василий Ярцев. Так и сказала при мне редактору газеты и начальнику автоинспекции города, который был приглашен в редакцию на обсуждение статьи…

— Постой, постой, — перебил его Витя Кубанец, — теперь нам ясно, кому ты одолжил свои сапоги.

— Ну и одолжил. А что тут выяснять? Доехали на автобусе до нашей остановки. Сошли. Я уже дома, а ей шагать по грязи вон куда… На ногах туфельки… Как бы ты поступил на моем месте?

— Пригласил бы на ужин, — ответил Виктор.

— Не догадался… — огорчился Афоня.

— Уж не влюбился ли?

Тут поднялся Ярцев:

— Ладно, садимся ужинать. Нашелся босой сын, теперь можно и о себе подумать.

Афоня понял, что друзья не без тревоги ждали его, поэтому легко вскочил с койки, сунул ноги в модельные туфли, что стояли под койкой Ярцева — своих у него еще не было, — и к столу.

— Какую тему дали для сочинения? — спросил он Кубанца.

— «Севастопольские рассказы» Льва Николаевича Толстого.

— Ясно…

Ярцев слушал Афоню, а перед глазами мелькали чьи-то торопливые руки, лица со слепыми взглядами, перед которыми сыпались, катились в ящики разные детали с дефектами и без дефектов в общем потоке…

Радоваться бы ему в такой-то час — тысячи людей будут читать о нем завтра в газете! А он будто испугался этого и с грустью думал о завтрашних встречах с товарищами в автопарке. Этот Афоня, как показалось ему, не без умысла затеял разговор о творчестве Толстого, о величии человека, о царстве доверия.

Ярцев еще не знал, что через день его пригласят в управление завода на беседу, а затем состоится встреча с начальником испытательного цеха, который предложит поехать с группой шоферов-испытателей в Италию, в Турин, чтобы познакомиться с практикой выборочных испытаний легковых автомашин фирмы «Фиат».

Прошла еще одна зима. На Крутояре она была похожа на затяжную страду, когда дожди начинают чередоваться со снежной крупой, а люди в летних майках, будто забыв о холоде и усталости, дни и ночи бьются за хлеб: еще одно усилие, еще… и зерну не угрожает ни зимовка под снегом, ни прелость… К весне семидесятого года тронулась первая линия конвейера, и главный корпус, куда стекались заготовленные в разных цехах детали, напоминал полевой ток с зерном нового урожая. Только здесь люди не выкладывали последние силы, а с удивительной легкостью приращивали одну деталь к другой, которые тут же сами собой стыковались с узлами кузова зарождающегося автомобиля. Перед глазами вершилось то, во что трудно было поверить три года назад. С главного конвейера сходили один за другим автомобили.