Ярцев не ошибся в своих догадках: главный инженер несколько раз звонил начальнику ОТК, а затем, как сказал его помощник, минут десять назад прибыл сюда вместе с главным механиком. Они сидели в кабинете начальника за приставным столиком, беседуя, как показалось Василию, на отвлеченную от вчерашних событий тему.

— Садись, отдохни, соберись с мыслями, — предложил главный инженер Ярцеву, будто знал, какие сомнения мучают испытателя.

Ярцев присел к угловому столику. А главный инженер продолжил фразу, которая была прервана минуту назад:

— …Они уходят от того, к чему мы идем. Можно подумать, научно-техническая революция для нас начало того пути, который уже пройден в Детройте и Турине. С этим можно было бы согласиться, если бы Октябрь семнадцатого года не избавил нас от того, что они считают главным стимулом развития, — от конкуренции между предпринимателями, от права сильных душить слабых. Научно-техническая революция не застала их врасплох. Нет, наоборот, они готовились к ней, не жалели денег на приобретение патентов, на содержание ученых, изобретателей, конструкторов. Но тот же Генри Форд ищет свой заменитель конвейера. Почему? Конвейер — механизм, слишком чувствительный к капризам отдельных индивидуумов. Один сборщик может возмутить сотни соседей справа и слева. Опасное общение. Надо создавать технический микроклимат для каждого сборщика, сажать их в одиночные окопы, как это делали стратеги вермахта, когда стали бояться массового бегства своих вояк в тыл или сдачи в плен. На наш язык это переводится так: «Боюсь коллективного единодушия людей, они могут потребовать то, что взяли рабочие России еще пятьдесят с лишним лет назад». Так кто же теперь хватается за хвост, а кто за голову?

— Но сдельщина ведь тоже, по существу, оставляет рабочего в одиночном окопе, в микроклимате с личными интересами, — заметил седеющий начальник ОТК.

Василий привстал: пора докладывать. Но главный инженер плавным жестом руки остановил его и продолжил свою мысль:

— Да, у сдельщины долгий век. Она досталась нам от далеких предшественников. Против нее еще Маркс выставил тезис — она вызывает ухудшение качества продукции, нарушение технологических режимов. Издавна говорят: «Время дороже денег». Отлично сказано. Мы внедряем повременно-премиальную оплату труда по самой строгой шкале. Время не подвергается девальвации. У него одно постоянное измерение — от прошлого к будущему. И нынешняя научно-техническая революция в наших условиях приближает нас к тому, о чем мечтал автор «Капитала».

«Нет, пожалуй, не зря затеялся тут такой разговор», — заметил про себя Ярцев, удивляясь тому, что главный инженер умеет отвлекаться на толкование вопросов, связанных с НТР, которая, как явствует из хода беседы, охватила все промышленные центры мира. Но в нашей стране она продолжает дело социальной революции, укрепляет в людях труда веру в успех коллективных усилий, потому конвейер отвечает духу нашего времени. Там же, где боятся сплочения рабочих, конвейер стал опасным явлением, его готовятся расчленить.

Василию хотелось включиться в беседу. То, о чем тут говорили, помогло ему понять, почему все-таки не обнаружена резкая разница в качестве сборки автомобилей, которые обкатывались вчера и сегодня.

В самом деле, строго регламентированный режим движения конвейера, как сказал начальник ОТК, не дает возможности сборщику делать резкие скачки, чтобы опередить товарищей, не позволяет забывать о том, что ему положено делать. Но если он освоил свое дело и добросовестно выполняет его в положенное время — это и есть основные слагаемые технически обоснованной нормы труда. В ущерб качеству ее дважды не перевыполнишь, не будет повода для погони за количеством без качества.

— Минутку, — прервал начальника ОТК главный инженер. — Послушаем, что скажет бригадир обкатчиков. Он, кажется, готовится опровергнуть наши доводы.

— Готовился, — сознался Василий. — Готовился по всем статьям, но не собрал веских доводов.

— Мы в этом не сомневались.

— Однако, — Ярцев гулко передохнул, — непредвиденная остановка конвейера могла дать и непредвиденное количество огрехов.

— Могла, — согласился главный инженер.

— Поэтому, — продолжал Ярцев, — я не мог бежать к вам с криками «ура» после обкатки трех автомобилей.

И далее он рассказал о своих сомнениях. Признался, как его осмеяли девушки. Напомнил главному инженеру, как был ослеплен световой пылью трех схем вычислительного центра в Турине — вдруг выбор сделан ошибочно? Не утаил и своих прежних дум о полигоне «пыток», о суровости и мягкости, которые как-то уживаются в одном человеке — главном инженере завода, но теперь готов сказать о нем иначе…

— Вот этого прошу не делать, — возразил Артемьев, — боюсь поспешной аттестации на Знак качества, хотя готов заметить, что в Туринском вычислительном центре мы не выбирали, а отключали непригодные для нас схемы. Ошибки не могло быть. И конвейер остановился вчера по иной причине. Что касается «суровости» и «мягкости», то эти два Артемьевых обязывают главного инженера строго следить за собой. Спасибо за откровенность, за сегодняшнюю инициативу… А на девушек злиться не надо, они у нас красивые, умные, веселые и хорошо работают.

— Утомительно однообразная у них работа, — заметил Василий с оттенком сожаления в голосе.

— Сидеть без дела в одной позе тоже утомительно, — ответил главный инженер, и мягкость его взгляда стала пропадать. — Нет работы без напряжения физических и умственных сил. «Труд не может стать игрой». Об этом еще Маркс предупреждал. Плата за труд потому и называется так, что ее надо заработать. Я против тех, кто получает деньги за присутствие на работе… Нет труда без творчества. И сборщикам на нашем конвейере, в отличие от туринских и фордовских, созданы условия для повышения профессионального мастерства, для роста, для взаимного обогащения опытом. Они могут и должны уходить от монотонности путем подмены друг друга внутри экипажа, а затем переходить целыми бригадами с одной операции на другую. Изнурение… — Главный инженер помолчал, взгляд его показался Василию усталым. — Впрочем, ты жалеешь девушек, а сам на утомление не жалуешься.