До этого случая у меня в жизни никогда не бывало двух бессонных ночей подряд. Неожиданная задержка выбила меня из колеи, мне было трудно, я старался не грызть себя за то, что потратил столько месяцев на эту работу и сейчас, когда я мог бы завершить ее, отказался перед перспективой потратить на нее еще год. Я лег поздно и долго слушал, как часы Кембриджа, одни за другими, отзванивали ночное время; с тревожной ясностью, как бывает только по ночам, в моем мозгу одна за другой возникали идеи, я зажигал свет, царапал что-то в своем блокноте и опять пытался уснуть. Отдохнув немного, я внезапно просыпался, надеясь, что уже утро, и обнаруживал, что спал всего двадцать минут. Наконец я отказался от бесполезных попыток заснуть и долго лежал без сна в предрассветных сумерках, пытаясь заглянуть в будущее. «Какова же эта структура? По какому пути я должен идти?» Потом из глубины сознания выплыло опасение: «Неужели мне предстоит потерпеть поражение с моей первой настоящей работой? Неужели я так навсегда и останусь способным работягой, занимающимся второстепенными исследованиями?» Мелькнула и такая мысль: «Этой зимой мне исполнится двадцать шесть лет, пора определиться. Но сумею ли я добиться чего-либо?» Идеи, так много обещавшие, когда я вскакивал с постели, чтобы записать их, в холодном свете утра оказались смехотворными.

Так продолжалось три ночи подряд. Моя работа превратилась в пустое притворство. Потом пришло временное успокоение, на одну ночь я забылся от своих треволнений и проспал до полудня. И хотя я встал отдохнувший, все эти вопросы опять сверлили мой мозг. Дни шли, а я не мог найти выхода. Однажды я прошагал двадцать миль по грязной дороге от города до Эли, чтобы проветрить голову, но в результате я только страшно устал, и мне пришлось выпить перед сном. В другой раз я пошел в театр, но вместо того, чтобы слушать актеров, я прислушивался к своим мыслям, не дававшим мне покоя.

Мои нервы были напряжены до предела из-за этой работы, зашедшей в тупик, когда в субботу приехала Одри. Как только она увидела меня на платформе, она тут же сказала:

— Ты чем-то расстроен. И бледный. Что случилось?

— Ничего, — ответил я.

— Стоит мне оставить тебя на две недели, и ты уже выглядишь как смертельно больной, — сказала она.

Мы с ней старались встречаться каждую неделю, но сейчас она жила дома, и часто отец требовал, чтобы она принимала его гостей.

— Я вполне здоров, — сказал я.

Мы пошли с ней к выходу. Она молчала. Я говорил:

— Ну, какие новости? Я здесь совершенно оторван от всего. Что-нибудь новое произошло в мире? Ты что-нибудь прочла с тех пор, как мы виделись?

Я говорил без умолку, пока мы не сели в такси. Тогда она сказала:

— Прекрати.

Я пробормотал что-то, она взяла меня за руку.

— Я не совсем дура, — сказала она, — а ты никогда не умел притворяться. И у тебя появились морщины… вот здесь… и здесь. — Она провела пальцем по моему лбу и возле рта. — Ты сейчас выглядишь на десять лет старше, чем когда я в первый раз увидела тебя.

— Так ведь и прошло уже около четырех лет, — сказал я.

— Не морочь мне голову. — Глаза ее сияли. — Что у тебя случилось?

Отчасти меня это возмущало, но я все же был благодарен, что она берет все в свои руки.

— Работа идет не очень хорошо, — сказал я и обнял ее, — я обнаружил дырку в моей идее.

— Две недели назад ты считал, что она абсолютно правильна.

— Это было две недели назад. — Я не мог справиться со своим голосом, и ответ прозвучал довольно уныло.

— Выходит, ты ошибся?

— Начисто, — сказал я. — Дальше некуда. И я не знаю, как мне удастся выправить положение, — добавил я.

Она не пыталась говорить мне слова утешения, но прильнула к моему плечу и заглянула мне в глаза, и я впервые за много дней почувствовал облегчение.

— Ты, конечно, найдешь решение, — сказала она.

— Я в этом не так уверен, — сказал я, — может, я еще годами буду вот так вот биться, делая глупости и не зная, где выход. Это не легко…

У нее между бровями появилась морщинка.

— Мне бы хотелось разбираться в этом твоем деле, — вырвалось у нее, — тогда ты мог бы рассказать мне. И может быть, это немножко помогло бы.

Теперь она была расстроена. Я сказал:

— Не огорчайся. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Меня это отвлечет.

Но даже интимные слова, к которым я так привык за время нашего знакомства, звучали, как посторонние шумы. Раздражающие шумы, от которых я бы сбежал, если б мог. Мы сидели в моих комнатах, Одри заставила меня съесть завтрак, рассказывала о последних делах Шериффа, о том, как он пригласил ее пообедать, и представил ей свою девушку. «Чуть получше, чем мисс Стентон-Браун, но они могли бы быть кузинами», — сказала Одри. Кроме того, она получила письмо от Ханта, который изредка писал кому-нибудь из нас. Он по-прежнему работал в школе, но похоже, что чувствовал себя не столь несчастным. «Почему, не знаю», — сказала Одри. И все время, пока мы говорили, эти имена — Шерифф… Хант… — сплетались со структурами, которые плясали у меня в голове. Я стряхнул с себя оцепенение и включился в разговор. Потом Одри упомянула лейбористскую партию, и опять у меня возникла ассоциация — лейбористская партия — премьер Макдональд — Макдональд, мой профессор, — и опять мои мысли вернулись к проклятой структуре, и вновь я не мог думать ни о чем другом.

К концу дня Одри неожиданно сказала:

— Тебе будет полезно вырваться отсюда ненадолго. Сейчас мы куда-нибудь поедем.

Не очень охотно я нанял машину, и Одри повезла меня по лондонской дороге. Я пытался поддерживать беседу, но был рад, когда она говорила что-нибудь, не требующее ответа. Дул холодный ветер, и все же один раз, когда мы остановились, я уловил запах весны. Это вызвало у меня острый приступ тоски, сам не знаю о чем, разве только чтобы все это скорее пришло к какому-нибудь концу.