— Вероятно, в том, что у них нет глаз, — сказал я, — а у тебя есть. Вероятно, Чарльз иногда чувствует себя неуютно с тобой.

Она задумалась.

— Я предполагала это. Но я сомневаюсь. Ты понимаешь, он действительно не обижается, когда я разоблачаю его. В некотором роде ему даже нравится это. Нет, я не думаю, что дело в этом.

Она посмотрела на меня и продолжала:

— Иногда мне кажется, не утратил ли он интерес ко мне. Потому что во мне для него уже нет тайны. Может быть, его больше интересуют женщины, в которых для него есть еще тайна. Может быть, он сбежит от меня, потому что здесь уже нет никаких тайн. — Ее лицо в эту минуту стало неподвижным, морщины выделялись резче, и мне стало жаль ее. — Очень тяжко, когда нельзя любить, не отбрасывая прочь все остальное. Включая любовь. — Она вскинула голову. — Ладно, может быть, я и не права. Во всяком случае, это уже не имеет значения. Но это так нелепо — проводить большую часть времени в одиночестве. А когда он со мной, он занят только выдумыванием глупых и ничтожных планов. Ты даже не представляешь себе, как это приятно хоть раз поговорить с умным человеком.

— Если бы ты польстила мне в чем-нибудь другом, мне было бы приятнее, — сказал я.

Она улыбнулась признательно, словно взяла меня за руку. Потом она сказала:

— Мы ведь были очень умными друг с другом, правда? — И быстро добавила — Или мне это кажется? Наверно, ты и не разговаривал со мной всерьез? Может быть, это просто твоя манера любить?

— Нет, конечно, я всегда разговаривал с тобой серьезно, — ответил я.

— Мне очень этого не хватает. Больше всего остального в наших отношениях.

— Я никогда и ни с кем больше так не разговаривал, — сказал я.

Вероятно, это было правдой, но я думал о том, как по-разному любовники вспоминают свою близость, как рушится на наших глазах иллюзия единства. Я всегда стрепетом наслаждения вспоминал те минуты — как это было однажды на побережье, — когда мы лежали, ни о чем не думая, шептали что-то и смотрели на звезду, светившую над полоской тумана. Для нее же, видно, самыми восхитительными моментами были не минуты любви, а те вечера, когда мы сидели и разговаривали, мир простирался перед нами изумительно ясным, и чай остывал, и пепельницы стояли, полные выкуренных сигарет.

— Я не разговаривала уже много месяцев. И совсем не так много смеялась. А для меня это гораздо важнее, чем ты думаешь. Мы ведь обычно смеялись над одним и тем же, правда? Даже когда я проявляла свой дурной характер, а ты был утомлен. У нас ведь чувство юмора совпадало, правда?

— У тебя не было дурного характера, — сказал я, — может быть, трудный. Иногда. Но я должен был помочь тебе.

— Но смеялись мы над одним и тем же, — настаивала Одри, — как бы все ни складывалось. Разве ты не согласен?

— Согласен, — ответил я, — но Чарльз… ведь это же один из самых веселых людей, каких я только встречал.

— О, — нахмурилась она, — я знаю, он хорош для представлений. И для шуточек в гостиной. Для любой комедии, высокой, низкой, для буффонады. Но этот юмор не для меня, я устаю от него. Он меня не веселит. В его шутках нет настоящей остроты. Чарльз был бы хорошим комиком для кино, но меня не развлекают комические античные танцы, когда я просыпаюсь утром.

— Но он прекрасный собеседник. Очень живой и…

— Не со мной, — сказала Одри. — Вероятно, мы в этом плане не подходим друг другу. Я люблю шутки, когда они произносятся невозмутимо. А Чарльз очень шумный, у него все на публику.

Мы смотрели друг другу в глаза, у меня дергалось верхнее веко.

— Хуже всего, что я скоро привыкну к этому, — сказала она. — Я привыкну к заведенному порядку, отвыкну думать. Стану одной из тех женщин, над которыми мы с тобой обычно посмеивались. Всем довольной, хорошей матерью и без единой мысли в голове.

— Ты не так устроена, — сердито сказал я.

Она покачала головой.

— Я сама убеждаю себя в этом, но пари держать не стала бы.

— Надо взять себя в руки.

— В этих делах никому не удается держать себя в руках.

— Этот твой проклятый фатализм… — вырвалось у меня.

Одри улыбнулась.

— Я помню, как ты обычно ругал меня за него. Это было давным-давно.

— Если бы я мог, я выбил бы его из тебя и сейчас.

— Ты единственный мужчина, который мог бы это сделать, — сказала она. Она смотрела на меня и улыбалась, зрачки у нее расширились. — Если кто-нибудь может меня встряхнуть, так это ты.

— Ты хочешь сказать…

— Если бы ты захотел, ты мог бы мне помочь.

Я помедлил в поисках слов, которые прозвучали бы нейтрально.

— Это не так просто.

— Ты хочешь сказать, что тебе это было бы тяжело. Но ты не влюбился бы в меня опять. Как ты думаешь?

— Я был бы очень огорчен, если бы это случилось, а ты, вероятно, была бы огорчена, если бы этого не случилось.

Она рассмеялась.

Я сказал:

— Мне так и не удалось влюбиться в кого-нибудь другого.