— А ты не задавалась вопросом, что я хотел бы делать? — спросил я.

— Не очень, — сказала она. — Разве мы все не смиряемся с тем, что приходит к нам легче всего?

Хант улыбнулся.

— Не всегда.

Рут вмешалась в разговор:

— Но разве вы все не считаете, что он должен был бросить физику?

Вопрос прозвучал нейтрально, словно она хотела убедить меня в том, что ее интересует только их мнение, а не вопрос сам по себе.

Шерифф улыбнулся.

— Я думаю, что это была ошибка, — сказал он. — Нам всем время от времени надоедает наука. Нам всем хочется чего-то такого, чего наука не может дать нам. Чего-то человеческого. Но когда мы обретаем его, оно оказывается ужасно непрочным! И мы рады снова вернуться к чему-то спокойному и определенному, где все катится по заранее проложенным рельсам.

Одри заметила улыбку, промелькнувшую у меня, и ответила мне улыбкой. Но Шерифф продолжал говорить с полным убеждением:

— Я думал о тысяче других возможностей, — говорил он. — Не далее как сегодня я говорил о химической промышленности. Но я никогда не изменял своему делу. Хотя, видит бог, я не отличаюсь постоянством.

— Вот поэтому ты никогда и не изменял, — отозвался Хант с несвойственной ему живостью.

Шерифф не обратил внимания на его реплику.

— Я никогда не изменял, — продолжал он. — И не думаю, что когда-нибудь изменю. Мне только хотелось бы иметь немного больше денег. Я хотел бы когда-нибудь получить кафедру. Я хотел бы заниматься какой-то более интересной работой. Но раз уж так получилось, то я не считаю свое занятие бесполезным и часто получаю от него удовольствие.

— Значит, вы удовлетворены своим делом? — Рут посмотрела на Шериффа.

— Да, — ответил ей Шерифф и потом посмотрел нам всем в глаза. — Это нечто постоянное и прочное. Это никогда не кончается. Это форма бессмертия. Мы сбиваемся с пути и беремся за мелкие дела, которые умирают вместе с нами. Любим, танцуем, смеемся. А потом возвращаемся и делаем свой вклад в бессмертие.

Тут на его лице появилась комическая гримаса.

— Но, конечно, — сказал он, — мой вклад в бессмертие очень мал. В науке, я имею в виду. Я ведь не такой счастливчик, как Артур. И у меня нет таких талантов, как у него. Я скорее похож на нерадивого ефрейтора. В то время как Артур может добиться всего, чего он хочет. Он как раз взобрался на вершину, вновь взобрался, — ухмыльнулся он в мою сторону, — имел интересную работу, общество, деньги и успех. Господи, что бы я только не отдал за такую возможность! А Артур отказывается от нее.

Одри присоединилась к нему.

— Я очень удивилась. Ведь ты только что восстановил свое положение. — Она смотрела на меня. — Ты же, помимо всего, честолюбив. И ты имеешь обыкновение уходить с головой во все, чем ты занимаешься. Или, — она улыбнулась мне, — так было раньше?

— Меня это тоже удивило, — сказала Рут, — пока я не узнала причин…

— В этом, конечно, не было ничего неожиданного, — вмешался Хант с улыбкой, преображающей его лицо. — Конечно, в этом не было ничего удивительного. Эта манера уходить с головой в любое занятие, вы ведь знаете, очень обманчива. — Он посмотрел на Одри. — У Чарльза эта привычка настолько сильна, что он уходит с головой каждое мгновение. И каждое его новое увлечение отличается от предыдущего. Сегодня он выступает, как убежденный и преданный науке ученый. Завтра он будет с такой же искренностью верить в то, что самое главное в жизни — это чувствовать себя сыном природы. А это значит, что он легко хватается за любое дело, ибо ни одно из увлечений не заводит его слишком далеко. Он увлекается без большой сосредоточенности, так ведь, Чарльз?

— Так, — ответил Шерифф, несколько рассерженный.

— Увлечения Артура, — продолжал Хант, — гораздо более длительны. Это почти жизненное призвание. Это новое увлечение может оказаться таким же. Если все пойдет, как я думаю, то я уверен, что так и будет. Увлечение наукой не могло продолжаться без конца, потому что, видите ли, Артур никогда не дает себе увлечься до конца. Какая-то частица его сознания всегда стоит в стороне и удивляется: «Почему я этим занимаюсь?» Он увлекается и сомневается. Большинство людей только увлекаются или только сомневаются. Но если вы увлекаетесь и сомневаетесь и не можете разрешить собственные сомнения, ну что ж, тогда увлечение кончается. Это та особенность Артура, которую я почувствовал в нем, понял много лет назад, эта особенность мешала ему поверить во что бы то ни было. Но способность увлекаться научила его понимать, что означает вера во что-либо. Он был способен проникнуть в суть, но до известного предела. Беспристрастность становилась на его пути. Но для меня — а я законченный неудачник, — он улыбнулся Рут, — настолько законченный, что места для зависти уже не остается, — это наиболее важная в нем сторона, потому что, если бы у него увлеченность и объективность шли одним путем, вы имели бы совершенно необычную комбинацию. Если Артуру повезет, у него получится. Он, видимо, считает, что игра стоит свеч. Но это не будет в сфере мирового — масштаба, — улыбнулся он.

— Я люблю, когда мне льстят в лицо, — сказал я, — ничуть не меньше, чем когда хвалят за глаза, но не слишком ли долго это продолжается?

— Хант прав, — сказала Одри, — ты именно такой, ты всегда был такой.

Рут торопливо спросила, обращаясь больше к остальным двум, чем к Одри:

— Каким он был в молодости? Я часто думаю об этом, — она посмотрела на меня, — но я не могу себе представить.

Шерифф состроил забавную гримасу.

— Он был более худым и более диким, кроме того, он обычно говорил глупости и сердился, когда с ним спорили. Иногда он напивался и болтал о жизненном опыте. При всем при том это был занятный молодой человек, но вы никогда не подумали бы, что он станет таким серьезным.

— Чепуха, — сказала Одри. — Он был даже серьезнее, очень часто. Я помню, как я изумилась, когда обнаружила, какой он веселый.

— Разница в том, — добавила она, — что он теперь стал гораздо спокойнее.

— Вы ведь знаете, — сказал Хант, — он жил очень напряженной жизнью. Представьте себе, что у него это отняли. Кое-что он при этом выиграл.

— И кое-что потерял, — сказал Шерифф.

— Что именно? — спросила Рут.

— Человечность, — сказал Шерифф.

— Нет, — сказала Одри, — иллюзии.

— Нет, — сказал Хант, — уверенность.

— Ну, ладно, — сказала Рут. — У него еще кое-что осталось.

Вскоре она увела Одри, и мы, мужчины, уселись пить кларет. Шерифф и Хант продолжали разговаривать и несколько раз обращались ко мне с какими-то вопросами, но я не поддерживал разговор, допил свое вино и отошел к окну. Красный фонарь на корме лодки, уходящей в море, мерцал вдали.

Я думал о том, что эти четверо мне дороже всех на свете. Рут я любил и помог ей найти себя. А что касается остальных… Когда я был полон любви к ним, я ничего для них не сделал. Теперь же, когда я все понимаю и пытаюсь им помочь, я не испытываю ничего, кроме щемящей грусти.