Я не мог поверить своим глазам. Меня поразила не столько непроходимая тупость Миноса, сколько то, что никто из присутствовавших в зале, похоже, не услышал тех роковых слов человека, явно находившегося в пророческом трансе. Тогда я понял, что, заставив Главка плюнуть мне в рот, я не отнял у него дара пророчества, но сделал так, что никто, к кому будут обращены предсказания царевича, не поверит ему.

Я участвовал в походе на Аттику в качестве врача Миноса, за что, кстати, был хорошо вознагражден. В отсутствие Пасифаи царь быстро пошел на поправку и ошибочно приписал свое выздоровление моим рекомендациям: носилки на корабле ему были ни к чему, да и есть приходилось в основном рыбу.

Видимо, считая, что музыкант неспособен держать в руках оружия — в моем случае так оно и было, — никто не сказал мне, чтобы я присоединился к войску Миноса. Таким образом, я получил сомнительное удовольствие наблюдать все сражения в непосредственной близости, не участвуя в них. Война нисколько не походила на ту, какой она представала в поэмах и песнях, что я слагал в Дельфах. Ахейцы почитают бога грабежа Ареса и в бою подражают его отвратительным повадкам. Сразив врага, они склоняются над еще теплым телом, чтобы забрать все мало-мальски ценное, и это отнимает у них столько сил, что они уже не могут сопротивляться другим своим противникам, которые ведут себя ничуть не лучше. Слава богам, мне не пришлось слишком часто наблюдать это зрелище: через несколько дней после высадки на берег войско Миноса наголову разбило небольшой отряд, вышедший из города нам навстречу, и осадило Нису, ключ к коринфской части Аттики, а через неделю голова самого правителя Нисы, брата афинского Эгея, уже висела на стене города.

Весть о том, что Минос взял неприступную Нису, разнеслась по всей Аттике и посеяла панику. Через пару недель критское войско, разрушив и разграбив по пути несколько небольших селений, приступило к осаде Афин. Город охватил плач, многие женщины покончили с собой, повесившись по афинской традиции на фруктовых деревьях в окрестностях города: странно и страшно было смотреть, как раскачиваются на ветру их тела.

Афины не сдавались, но на город одно за другим стали обрушиваться несчастья: в течение месяца страшные землетрясения сотрясали Аттику, сея разрушения, голод и болезни, при этом оставляя критян невредимыми. Афинское посольство отправилось в Дельфы за советом и получило страшный для Эгея ответ: «Отдайте Миносу все, что он попросит за смерть Андрогея». Эгей пришел в наш лагерь один, без охраны, и поведал Миносу о пророчестве.

— Мои требования будут справедливыми, ведь я ценю справедливость больше всего на свете, — сказал Минос. — Ты убил моего сына Андрогея. Я хочу, чтобы ты принес мне в жертву всех своих сыновей.

— Мне жаль это говорить, — ответил Эгей, — но, несмотря на все мои мольбы, боги не захотели послать мне детей.

Минос не поверил афинскому царю, но все допрошенные жители города подтвердили: у Эгея не было наследников. Тогда критский царь решил, что сына Эгея, должно быть, прячут от народа, а может быть, и от самого царя, и сформулировал свои требования по-другому:

— Каждые девять лет мои люди будут приезжать в Афины, чтобы выбрать семь самых статных юношей и семь самых красивых девушек из числа афинской знати и царской семьи. Их станут отвозить на Крит, чтобы отдать на съедение Минотавру, чудовищу, живущему в недрах горы Юктас. Лишь эта кровь утолит мою жажду мести.

Получив согласие Эгея и отобрав первые четырнадцать жертв, Минос снял осаду, и критский флот отправился домой.

Когда я вернулся из Аттики, моя жизнь резко изменилась: Минос щедро отблагодарил меня за успешное лечение, и я вдруг стал богат. Разумеется, с возвращением к Пасифае к Миносу вернулся его недуг, но, поскольку он опять стал пользоваться носилками и есть без удержу, моей славе великого врачевателя ничто не угрожало.

Однако увиденные мной ужасы войны навсегда превратили меня в грустного человека и истового почитателя Богини. Так что почти все свое богатство я отдал жрицам, чтобы те раздали его жителям трущоб. Себе я оставил достаточно денег для безбедной жизни и испросил у царя разрешения остаться во дворце, вместо того чтобы переехать в собственную усадьбу, как поступало большинство разбогатевших ахейцев.

Я с неохотой вернулся к своим ночным похождениям в Магог и каждую ночь смотрел, как счастье рекой течет перед моими глазами, но сам себя счастливым не чувствовал. Я почти позабыл Ариадну, хотя она стала столь близкой, сколь и недоступной. Вино, которое дарило радость другим, превратилось для меня в медленный яд. Каждое полнолуние я страшно напивался и отчужденно бродил по улицам, пока какая-нибудь женщина не останавливала на мне свое внимание и не овладевала мной. Так прошло несколько лет: я разрушал свое тело, ни о чем не заботясь, ничем не интересуясь, с трудом справляясь с немногими возложенными на меня обязанностями, лишь благодаря которым и не наложил на себя руки.

Я смутно помню ночь, когда познакомился с Пиритом. Я как раз покидал Магог, твердо решив на время бросить пить, чтобы очистить разум и тело, а он появился передо мной с протянутой рукой.

— Что тебе нужно, чужеземец? — спросил я, подняв взгляд и наткнувшись на его черные блестящие глаза.

— Меня устроит любая милостыня, — ответил он, — но если бы я мог выбирать, я бы хотел быть таким же пьяным, как и ты.

Я отдал ему единственное, что у меня было: подаренную Ариадной серебряную сережку, которую я не без труда вытащил из уха. Прохожий поблагодарил меня и засмеялся странным смехом, заставившим меня еще раз внимательно посмотреть на него: его улыбка была одновременно привлекательной и жестокой, а под лохмотьями угадывалось молодое и сильное тело.

— А теперь, — слова давались мне с невыносимым трудом, — мы напоим тебя как следует.

Я отвел его в Магог или, скорее, дотащился до Магога вместе с ним. Мы вновь попали в самый разгар праздника, с которого я только-только ушел. Хотя все увиденное и было ему в новинку, Пирит быстро освоился. Он легко сошелся с кноссцами, которые в разговоре с ахейцами обычно замыкаются и молчат.

— Внезапно откуда-то появилась Ариадна. Глаза Пирита засверкали, едва он увидел, как она входит в сад, где мы праздновали возвращение одного нашего близкого друга из Лидии. Увидев, что я не один, Ариадна подошла поздороваться. Ее поцелуй на некоторое время вернул мне способность соображать.