— Надо же! — жизнерадостно воскликнул Минос. — А мне сказали, что ты бесследно исчез. Но я то знал, что ты не оставишь своего царя.

Затем он подошел к солдатам, несшим мешок.

— Кто велел вам приготовить этот мешок? — спросил он их.

— Дедал, — ответили они.

В эту самую минуту в зал с улыбкой вошел хитроумный мастер. И я, несчастный, наконец понял, зачем он отправился в это путешествие: чтобы сыграть мою роль.

Я взглядом отыскал среди девушек Тесея, который уже очнулся и тревожно наблюдал за происходящим. Дедал отобрал у Миноса меч и распорол им мешок. На пол посыпались подарки. Мастер бросил поверх них меч и повторил мои слова:

— Каждая из вас может выбрать себе подарок по душе.

Все девушки, и Тесей вместе с ними, бросились к куче драгоценностей. Я вдруг вспомнил, что сейчас должен потерять палец. Пока Дедал открывал окно и подавал условный знак, я спрятался за спину Миноса.

— Смотри, мальчик, — царь взял меня за плечи, поставил перед собой и, перекрикивая трубы, сказал моими же словами, — вот тот воин, которого мы искали.

В этот момент Тесей вновь застыл в своей нелепой позе, воздев к небу меч. Я пытался освободиться от рук Миноса, который с нечеловеческой силой удерживал меня. Я подумал, что держит меня не Минос, но моя судьба. Вновь захохотали солдаты, которых насмешил переодетый женщиной воин, и глаза Тесея снова остановились на моем лице. Он, видимо, решил, что его выдал я, ведь именно я накануне угрожал ему. Потом Эгей вновь спас меня от смертельного удара, толкнув под локоть своего сына. Когда я поднялся, моя рука была опять искалечена: новый палец был отрублен. Я смиренно подобрал его с пола, зная, что не упаду в обморок.

Возвращение на Крит ничем не отличалось от предыдущего: Минос издевался над Тесеем, оба доказывали свое божественное происхождение, царевич совершил свое безумное путешествие на дно морское. По прибытии во дворец я, не дожидаясь танца обреченных, разыскал Эвридамию, мать моего сына Эвкенора, и предупредил ее об опасности, грозящей Кноссу. Я велел ей не мешкая покинуть город и отправляться в Дельфы.

— Приготовь нашего сына к его судьбе: он умрет под Троей от руки Париса. Научи его никогда не бороться с пророчествами, и ему не будет так больно, когда они начнут исполняться.

Тесей, Федра и Ариадна танцевали свой танец, Минос пил. Я же решил не брать в рот ни капли, чтобы в последний раз постараться хоть что-то изменить. Но внезапно мной овладела апатия, и всю мою решимость словно ветром сдуло. Я напился еще сильнее, чем в прошлый раз. В Магоге Ариадна вновь принесла в жертву ягненка, вновь я позабыл о том, что она отдается мне в последний раз, и опять, спотыкаясь, возвращался за ней во дворец, не чувствуя даже тени беспокойства. Лишь скатившаяся вниз по лестнице голова Пасифаи привела меня в чувство. Когда обезумевшая от горя Ариадна бросилась во дворец, я подождал, пока Минос свалится к моим ногам, но не стал поднимать его меч, а сразу же бросился в покои Дедала, чтобы дождаться там Главка, который ворвался в мои покои, неся весть о безумии отца. Я взял его за руку и сказал:

— Послушай меня, Главк. Сегодня ты будешь биться с Тесеем и разоружишь его. Не поворачивайся к нему спиной… Даже не вздумай…

— Отстань, Полиид, — грубо сказал мне мой ученик, — ты пьян.

Так оно и было, я был настолько пьян, что с трудом выговаривал слова. Я расхохотался, поняв, что все мои попытки изменить неизбежное ни к чему не приведут. Одновременно удивленный, встревоженный и отчаявшийся, я видел, что все происходит, как и должно было происходить: смерть Главка, меч Тесея, пронзивший мне руку, сумасшедший бег по лабиринту, меч Ариадны, вонзившийся в тело Астерия, землетрясение, обрушивающее переходы на нашем пути… Но наш последний разговор с Минотавром врезался в мою память. Только сейчас я понял, насколько мудрым было это существо.

— Это первый раз, когда ты приходишь перерезать нить или второй? — спросил он меня так же, как и тогда.

— Второй, — ответил я, превозмогая хмель.

— Что ж, тогда ты уже знаешь, что не перережешь нить. У тебя другая судьба. Позволь мне принять мою: меч в руках сестры. Эта смерть — ее единственный дар, и я жажду ее больше, чем жаждал тела Ариадны.

— Я хочу задать тебе один вопрос, пока мы с тобой вдвоем. Кто он, тот последний сын Европы, что должен предотвратить все это?

— Это не тот вопрос, который ты должен задать, — ответил он. — Даже не так: ты неверно поставил вопрос. Не старайся узнать, кто он, старайся понять, кто ты. Впрочем, этого тебе пока не понять.

В коридоре послышались неотвратимо приближающиеся торопливые шаги Ариадны и Тесея.

В этот раз я выбирался из лабиринта, крепко вцепившись в руку Ариадны, чтобы избежать еще одного бесполезного путешествия в прошлое. После землетрясения мертвая тишина воцарилась в залах и переходах столь шумного обычно дворца. Выйдя на улицу, мы увидели безрадостную картину: дворцовые сады выгорели дотла, то там, то здесь из домов столбом валил дым, над руинами медленно вставало солнце. Большая часть наружной стены обвалилась, самые высокие башни покоились в развалинах или были наполовину разрушены, кое-где сквозь разломы можно было увидеть полуобвалившиеся этажи, ненужную теперь мебель, оборванные цветные занавески, развевающиеся на ветру.

Мы с Ариадной некоторое время молча взирали на страшные разрушения, куда более впечатляющие, чем та красота, что услаждала наш взор многие годы. Тесей тем временем освободил своих товарищей, переждавших землетрясение в темнице. Мы встретились с ним в центральном саду под запорошенными пылью тисами. Ариадна подошла к останкам своих качелей и горько заплакала. Неподалеку, в одном из обвалившихся залов, мы обнаружили тяжело раненную, но живую Федру: землетрясение застало ее подле фрески, изображавшей море, небо и летающих рыб.