— Ну, теперь уж тебе больше не придется ходить ни на какие заседания! — торжествующе воскликнула Алис Яго.

— Думаю, что как-нибудь это лишение я переживу. Правда? — спросил он меня.

— Пока вы еще бывали в колледже на заседаниях, вы ведь, по всей вероятности, слышали об этой говардовской истории?

Я колебался, стоит ли задавать этот вопрос. У миссис Яго сделался несколько удивленный и обиженный вид, как будто бы имя это ей ничего не говорило, и она заподозрила, что я намеренно хочу исключить ее из разговора.

— Не слышать о ней было довольно трудно. Мне чуть было не пришлось потерять из-за нее немало времени, потому что, поскольку по старшинству я был третьим, мне полагалось принимать участие в разбирательстве дела. Но я подумал, что как-нибудь переживу и это лишение, и покорнейше просил меня уволить.

— Еще бы! — сказала она.

Он, по-видимому, нимало не заинтересовался этим делом. Мне хотелось узнать, получил ли он уже циркулярное письмо Фрэнсиса Гетлифа, но, по всей вероятности, письма из канцелярии колледжа подолгу лежали у него нераспечатанными.

Он спросил меня о моих делах. Он по-прежнему с нескрываемым интересом, с дружеским участием слушал, пока я рассказывал ему о жене и о сыне. Но к себе он меня не пригласил. И не выразил желания увидеться снова.

— Ну что ж, — сказал он с преувеличенно занятым видом, — не будем задерживать вас. Да и самим нам пора.

— Надеюсь, — милостиво сказала Алис Яго, — что вы хорошо проведете здесь время, — и добавила: — Желаю вам всякого успеха в делах, — совсем так, как будто я был одним из студентов ее мужа и она напутствовала меня в жизнь.

Вернувшись к себе после чая, я нашел на столе письмо. Адрес был написан незнакомой старческой рукой. Вскрыв письмо и взглянув на подпись, я, к своему удивлению, обнаружил, что оно от М. X. Л. Гэя. Почерк был крупный и размашистый, только слегка дрожащий; письмо же было следующего содержания:

Злость моя превзошла даже удивление. Может, не так уж странно было, что он вдруг ни с того ни с сего вспомнил, кто я такой: даже прежде, когда он еще не был таким дряхлым, у него бывали просветы памяти и провалы. Непонятно только, зачем я мог ему понадобиться? Злился же я потому, что хотел увидеться в клубе с Артуром Брауном и попутно послушать одним ухом досужие разговоры. Мне вовсе не улыбалось пропустить обед ради человека, который, возможно, не узнает меня при встрече. Но выхода, очевидно, не было. Невозможно отказывать очень старым людям. Пришлось телефонировать Брауну, что наша встреча в клубе переносится с сегодняшнего вечера на воскресенье. Я объяснил ему, в чем дело, и Браун, прекрасно понимавший причину моего приезда в Кембридж и державшийся в высшей степени неприступно, тем ее менее добродушно хохотнул в трубку.

— Вы от этого старикана так просто не отвяжетесь. Он вас ни за что не отпустит в восемь часов. На вашем месте я распорядился бы, чтобы вам оставили закусить чего-нибудь.

Когда я шел до Мэдингли-роуд, судьба, по-видимому, решила всерьез подшутить надо мной. С моей стороны вообще было ошибкой идти пешком, так как начался дождь, настойчивый и сильный; улица была темна; Гэй жил около обсерватории, и огни обсерватории маячили где-то вдалеке. Струйки дождя текли мне за ворот плаща; я чувствовал, как намокает спина моего пиджака и края рукавов.

Когда я вошел в переднюю, миловидная молоденькая экономка Гэя с недоумением уставилась на меня и спросила с иностранным акцентом, не хочу ли я полотенце.

Через открытую дверь до нас донесся громкий голос Гэя:

— Никакого полотенца он не хочет. Он хочет заняться делом. Вот это, будьте уверены, он хочет!

С недоумевающим видом она ввела меня в кабинет, где возле пылающего камина восседал в кресле Гэй. Шея его была обмотана шарфом. Перед ним, установленный на подлокотниках кресла, стоял большой поднос, и он, вооружившись ложкой, расправлялся со своим ужином.

— Вот его-то мне и надо, — сказал Гэй. По всей вероятности, он узнал меня. — Ну как? Промокли? Уверен, что нет. — Он пощупал плечо и рукав моего пиджака. — Пустяки, — объявил он. — Разве это называется промокнуть. Вы еще не знаете нашего английского климата, милочка, — обратился он к экономке. — Превосходный климат, всем климатам климат! Благодаря ему только мы и стали тем, что мы есть. Нисколько в этом не сомневаюсь. — Он уставился на меня выцветшими глазами. — Садитесь, прошу вас, Эллиот! Прошу вас, садитесь и наслаждайтесь жизнью.